***
Восток открывает свой плазменный глаз,
и светлую бездну – звёздная скрипка.
Мы смотрим на формулу жизни с улыбкой,
и формула смерти с улыбкой – на нас.
***
Разулся путь, и чернозём
завяз в зубах корней и листьев,
сад в доску пьян, в сучок расхристан
и ворон вечен, мокр и чёрн.
Мужик выходит на поля,
ржаное семя в землю тычет.
Тысячелетия земля
темней Евангелия притчей.
***
Саврасов пишет в сотый раз грачей,
берёзы, подмосковные церквушки,
у золушек уже в слезах подушки,
и ворон гвоздь забил на Ильиче.
На даче дачник начертал черту,
коммунбригады убирают мусор.
Ручей играет молодого Мусоргского.
Зима растаяла, что твой язык во рту.
Весна. В груди хрипит аккордеон.
Саврасов пишет в сотый раз ворон.
***
Крутая туча над испугом дня,
за мерседесом листья волочатся.
Как мало марта… Как немного счастья…
Пока мы здесь, не потеряй меня.
***
Одиноки дни поэтов,
кофе, водка, сигареты…
Береги их на том свете,
ангел жизни, ангел смерти.
***
Я на мгновенье замер, я замёрз
в кусочке льда, в смешном желанье Гёте.
Прекрасно сумасшествие колёс,
прекрасно то, что навсегда проходит.
По городу осенний дождь проходит,
глаза отводит мокрый старый пёс,
он в нашей жизни жизни не находит.
Я на мгновенье замер и замёрз.
***
Холодный день сорит лучами света,
за ветерком ленивых листьев свита,
панель чиста, как совесть президента,
с шести утра кафе уже открыто.
Мне всё едино, старому бродяге,
какой январь идёт навстречу жизни,
я пью за тихий сон моей отчизны,
и сыплет снег над Веной или Прагой.
***
Время пьянства и свадеб,
хлеборобы гуляют деревней,
в мокром рваном наряде
изнасилованные деревья.
+12 – вот всё, что осталось от лета,
борона развалила по тёмному полю губы,
блудный сын воротился со всех четырёх света,
мера нас унижает, излишество губит.
Покорми голубей, позевай на высокие ноги,
сделай бантик из петли, из ноля сделай восемь,
цифру счастья, уходят из жизни и боги…
Округли всё видавшие очи. Осень.
***
Вечор, конечно помню, сыпал снег,
я наполнял хрусталь врагам на ужин,
хор голосов, как в Думе, был недружен,
скабрёзный сленг, от локтя жесты, смех.
Опали свечи, уходить пора,
воронья стая стала слишком белой,
мороз крепчал, увесисты и смелы,
являла звёзды чёрная дыра.
Всё нипочём, и чувства, и слова,
скользишь по разъеложенной дорожке.
Астролог прав, седая голова,
и мы уходим с пылью понемножку.
***
Посчитай меня, официантка,
я – три виски и стакан вина,
ночь расшила жёлтая заплатка,
ночь, как правый глаз твой, холодна.
Расчеши меня, мой ангел сирый,
что напрасно дрыхнуть за плечом?
С клумбы я надрал цветов для милой,
отчитался заодно под Ильичом.
Отпусти меня, творец-создатель,
или мой портрет не завершён?
К разницу курирующим датам
допиши: «был грешен и прощён».
Александру Жданову, вослед
Трубач ушёл, погасла папироска,
смели слова в совок, в ведро, во дворик…
Один ответ на все твои вопросы –
вселенский вой, такая вот историйка.
Скулят собаки, вороны кричат,
в стекле прожилка красная всё ниже,
полпачки Винстона и чёрный чай…
Сейчас февраль глаза твои залижет.
Не торопись, возьми и взвесь
на каменной реснице Будды
и жизнь, как будто она есть,
и смерть, как будто она будет.
***
Апрель протёк, грассирует ручей,
май, наливайся солнцем и флагами,
с теплом появится возможность плыть ногами
у женщин от блистающих плечей.
День распалится в миллион свечей,
бока залижет лодка на приколе.
Весёлый ангел распугал грачей
и тайно курит за сортиром школьным.
Reminiscentia
Идут пьяные лабухи,
друг за другом скользя,
не послать их всех на ухи?
да, наверно, нельзя.
Дым отечества горек,
ухожу в темноту,
я любил страну строек,
да, наверно, не ту.
Отпусти меня, боже,
я раскаянный весь;
жить и веровать можно,
да, наверно, не здесь.
Мимо глаз, мимо снега,
до свиданья, друзья!
Повернуть бы телегу,
да, наверно, нельзя…
***
Он полынь в полонез смерти
обратил, и звенело поле.
И темнела музыка света,
и сияла музыка боли.
***
Деревья падают,
ковры съедают пыль,
мой друг, не правда ли,