Я хмуро засопел.
– И кто к тебе потом в гости приходил, когда тебя едва вытащили? С ложечки еще кормили. Следователь военной прокуратуры? Думаешь, пожелать скорого выздоровления? Или тебе припомнить Аргун? Август месяц. Когда один уважаемый генерал сдал вас там всех с потрохами и вы чуть ли не с боем прорывались на Ханкалу. Ну?
Я молчал. Мне было что сказать, но я молчал. Верещагин был прав.
– То-то же – немного распалившись, отрывисто, но не громко говорил Верещагин. Затем он, приблизившись ко мне почти в упор, зашептал мне в лицо – И всем высоким звездам плевать на твой приказ и на твою работу. И на тебя плевать! Если потребуются козлы отпущения, то их найдут. И ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что все мы здесь вне политики. Хрена лысого! Если понадобится – за тобой придут, упакуют и – поминай, как звали! В лучшем случае ты станешь частью истории, в худшем – частью удобрения и о тебе никто никогда не вспомнит. Понял?
– Понял.
– Ты – винтик этой машины, часть системы и с тебя спрос особый, потому, что ты еще и разведчик! Уясни это, как «Отче наш», как теорему Пифагора, как Боевой устав. Всё! Тема закрыта.
Верещагин выпрямился и, вздохнув, уселся на свое место. Затем он разлил по чашкам кипяток, бросил мне пакетик «Принцессы Нури», пододвинул жестяную коробочку с сухпаевским рафинадом. Мы, размешав сахар, стали потихоньку прихлебывать из своих чашек, поминутно оглядываясь на распахивающуюся входную дверь – там то и дело возникал то один, то другой офицер, но, наткнувшись на колючий взгляд Верещагина, понятливо исчезали обратно в темном и шумном полумраке коридора.
…Мирослав, Вова Трук, Медведь, Иван и я сидели в курилке, возле нашего жилого модуля и, прихлебывая баночный «Бочкарев», провожали глазами последние лучи заходящего солнца, которое уже катилось по гребенчатому хребту-неборезу, готовое нырнуть в его холодные недра. Еще один день этой бестолковой войны уходил в историю, а правильнее сказать – в небытие. Потому, как никто его больше не вспомнит, разве что он оставит свой след в виде сухих формулировок суточных сводок и разведывательных донесений. Не вспомнит о нем, ни Дед, пожертвовавший сегодня определенным количеством мозговых клеток, которых у него и так не много осталось; ни Верещагин, спасший меня от окончательного разгрома и несмываемого позора; ни даже Мирослав, сидевший сейчас рядом со мной на лавке и как обычно молча, наблюдавший за всем происходящим. Мой баул был собран. Очень скоро я должен был убраться вслед за солнцем – в горы. Обо всем было уже переговорено, про все договорено, обмен телефонными номерами и домашними адресами осуществлен. Настали такие минуты, при которых в ожидании расставания просто говорить уже было не о чем. Наступила длительная пауза. Наступал такой момент, при котором обычно людям хотелось помечтать-погрезить, благо – обстановка к этому располагала: красивый закат, тишина, пиво и… тоска по родным местам, близким людям, элементарным человеческим условиям и простой мирной жизни.
– А что, ребзя, я однозначно, когда уволюсь из армии, открою свою СТО – заговорил Медведь – У меня кореш, он по этой части специалист от бога! Я тут прикинул котлету к носу – бабла хватит. Дачу продам, кое-что из имущества заложу. Составлю бизнес-план, гранд возьму.
– Гранды берут от Президента, а ты, балбес, залезешь в ссуды – кратко резюмировал Трук – Прикинь лучше, сколько бабла с тебя государственный рекет сдерет, а потом и бандитский.
– Что?! Да хрен им по всей морде! Пусть только сунутся!
– Ну-ну, – невозмутимо ухмыльнулся Вова – оборону думаешь держать? Там тебе не Чечня, быстро рога пообломают. Миша-бизнесмен. Ну, анекдот!
– Ну, ты-то, небось, не в армию Спасения намылился?
– А я, братцы, торговать подамся. Подержанными «иномарами». Благо, у нас в Хабаре* с этим полный порядок. Правда, можно и на бандитскую пулю нарваться. Но хуже, чем здесь уже не будет. А жить, как прежде уже не имеет смысла. Чересчур тихо и правильно. Верно, кадет?
Это он к Ивану обратился. Но Иван как буд-то его не слышал, наблюдая за огромным солнечным диском. Солнце из-за искажения атмосферной рефракции приобрело форму огненного овала с ярко очерченной границей, уже погрузившись своей нижней частью за горный хребет. Однако восходящие потоки раскаленных за жаркий день воздушных масс скрадывали его нижнюю кромку, делая ее бесцветной, отчего казалось, что солнце погружается в море. Я подумал, что сидели бы мы сейчас не здесь, под городом Грозным, а где-нибудь на пляже морском, под Ялтой или Евпаторией. Крик чаек, пустеющий пляж, запах готовящегося на древесных углях шашлыка. И вдруг Иван, все это время молчавший, словно читая вслух мои мысли, сказал: