– А я бы хотел купить домик на берегу моря. Правда, я никогда в жизни на море не был. Пригласил бы вас всех к себе в гости и вот точно так же сидели бы мы вечером и несли всякую хрень, которая взбредет нам в головы, попивая бочковое нефильтрованное пиво и дожидаясь жаренного на костре мяса.
Я посмотрел на его длинное худощавое светловолосое совсем еще юное лицо. На его щеках проступали едва заметные крошечные конопушки, делавшие его совсем еще мальчишкой. Его по-прежнему всерьез никто не воспринимал и каждый считал своим долгом защитить его от кого бы то ни было или как-то прикрыть, при этом поучая жизни. Даже Верещагин, не смотря на то, что он являлся «направленцем» по спецназу, избегал посылать его на операции в горы, хотя сам лично ходил туда с разведгруппами регулярно. Ивана это поначалу здорово злило. Но он потом смирился с этим или сделал вид, что смирился. Но иногда он нет-нет, да и выдавал такую фразу, что стоило удивляться, как быстро он всё схватывает на лету. А на войне по-другому и нельзя было. Все мы так и прошли свои окопные университеты. А Иван, наверное, знал, чувствовал, что ему все-таки предстоит нелегкое испытание, тот тяжелый и единственный бой, который случается только раз в жизни.
– У, Ваньша! – покачал я головой – Ты стал говорить прямо, как я! Тебя что, сырым мясом кормят?
– Отвали от ребенка! – не замедлил вставить ущемленный в своих коммерческих способностях Медведь – Таким, как ты – грязным убийцей – он не станет!
Мне здорово запали слова Ивана в душу. Он еще не был испорчен этой окопной грязью, черствостью, душевным холодком, он еще не был подвержен тому заразительному вирусу, которым были заражены все мы со своим искаженным восприятием действительности, уже занятой своей личной жизненной позицией и тех догм, которые мы уже воспринимали, как свой собственный идол поклонения. У него вместо идеалистического тотема в глазах стояло море и он видел там домик на берегу, то пристанище, где лечат израненные души и больной разум. Но откуда ему было знать про все это? Про домик, море? Как он узнал?
Потом к нам подошел патруль. Старший патруля сделал нам замечание об употреблении запрещенных напитков на территории группировки. Но Мирослав подозвал его к себе и что-то ему тихо сказал, после чего патруль тут же убрался подальше от нас. Что он ему сказал – я не слышал. И не переспросил ни сейчас, ни потом. Потому, что на следующее утро, еще задолго до восхода солнца, я улетал на вертолете с ВПШГ* в сторону Веденского ущелья. И я уже знал, чувствовал, что большинство из этих ребят я уже не увижу. Никогда.
Правильно сказал кто-то из наших разведчиков о закулисных придворных скандалах нашей конторы: если сегодня ты по графику виноват, то завтра об этом никто и не вспомнит. Так оно и было. Прошло с десяток дней, которые я провел в расположении одного из отрядов спецназа, дислоцированного в горах на «дальнем рубеже», занимаясь боевой и тактико-специальной подготовкой личного состава разведгрупп. Занятия по военной топографии, элементам спецразведки и по тактическому применению спецоружия и ночной оптики частично сняли с меня непонятное бремя гнетущего ожидания чего-то страшного и неотвратимого. На удивление и в такой глуши я повстречал немало людей, с которыми приходилось работать «по бойкам» в предыдущих командировках. А в расположении одной из групп спецназа, под Центороем, где на базе ВПУ* мы пополняли все необходимые запасы из материально-технических средств центроподвоза, я встретил одного офицера, группу которого мы вытащили в ночном бою в Грозном, в марте 2001. Я даже не знаю, как он меня умудрился узнать. Хотя правда – я маску тогда не носил, да и кромешная тьма тогда стояла. Мы много говорили, смеялись, вспоминали его раненного солдата, которого мои бойцы тащили метров сто по пустой улице, вынося на себе из-под обстрела. Потом его отправили в госпиталь и он выжил.
Верещагин заботливо упрятал меня в горы, с глаз долой от расправы и интриг высокого начальства, пока не улягутся все страсти в нашем непростом ведомстве. Я по достоинству оценил его мудрый ход. Действительно, после штаба группировки, здесь был настоящий рай – первозданная тишина и относительная свобода, простое общение и привычное для любого специалиста дело. Я мог часами ковыряться в спецаппаратуре, объясняя назначение и принцип действия того или иного элемента или комплекса спецразведки. Все было хорошо, но я понимал, что меня здесь держат исключительно за инструктора и давать согласие на мое личное участие в каких-либо боевых выходах разведгрупп, местному начальству было строго запрещено. Да и по правде говоря, я не очень-то настаивал на этом. После пережитого в группировке, увиденного и осмысленного мой патриотический пыл значительно поубавился. Скорее всего, мне просто надо было время, чтобы все это понять и переосмыслить, осуществить своего рода переоценку каких-то личных или глобальных ценностей. Однако какие могут ставиться ценности на кон, когда ты наблюдаешь за подготовкой разведчиков, уходящих этой ночью в поиск? Я хмуро смотрел, как в вечерних лучах багрового заката, бойцы молча пакуют свои рейдовые ранцы, готовят радиостанции, оружие, спецаппаратуру. Они просто шли на свою работу, кроме которой они больше ничего так хорошо делать не умели. Они не говорили никаких высоких слов и фраз о долге, патриотизме и Родине, коими, подобно инфекции диареи, было испещрено все, что можно: телевизор, газеты, журналы и речи политиков. Зачем им все это? У них сейчас задача-минимум вернуться из рейда живыми. И даже если бы кто-нибудь сейчас начал им рассказывать о долге и чести, объясняя, как это все важно для страны – они бы в лучшем случае просто дали бы ему по морде. Большинство из них просто мстили за своих погибших товарищей. И многие из них воевали еще со времен первой кампании и видели изможденных голодом и нечеловеческими страданиями русских стариков, изнасилованных русских девчонок и изувеченные труппы пленных. Какая тут политика? Многие из них знали, что ничего не получат от этой войны, будь она неправедная или трижды священная. Большинство из них в недалеком будущем осядет в своих городах и весях, так же будут влачить свое жалкое существование и про них не вспомнит ни Родина, ни политики, ни кто бы то ни было еще. Лишь иногда они будут молча прикасаться к своим боевым наградам, у кого они есть, лишь изредка они будут собираться небольшой компанией вместе по поводу, и, поднимая чарку, опускать глаза с мыслью: «А помнишь…?». И еще. Они будут стесняться своих наград. Большинство из них задвинут их в дальний ящик стола, с глаз подальше, предпочитая не показывать их никому. Метка «он был там», «он оттуда» отныне всю жизнь будет их преследовать и невидимым Дамокловым мечом всегда будет довлеть над ними. И многие сломаются. Многие упадут и погибнут уже потом, после войны. Их догонит безжалостный «синдром Андрияшина» – я это знал. Я это чувствовал и мне становилось невыносимо тяжело от таких мыслей. И мне было больно, что я уже знал наперед то, что случится потом.