Я, приставив ухо к двери, прислушался. Открыл окно, сел за стол, расстелив на нем полотенце . Разобрал револьвер на части. Мелкие - спустил в унитаз, а ствол, барабан, шомпольную трубку и ручку, завернул в полотенце и положил в чемодан.
Еще раз прислушался, приоткрыв дверь в коридор. И вдруг, горячая, необычайной силы волна опрокинула меня , невыносимая боль стальным обручем охватила мой череп, кости мои трещали, как сухие дрова в печи. Мир померк. Я потерял сознание.
Сознание возвращалось неохотно. Казалось, всё тело мое состоит из сплошной боли. Я почувствовал чьё-то присутствие рядом. Чуть приоткрыв веки, я увидел высокий штатив капельницы, массу проводов от каких-то аппаратов, присоединенных к моему телу и девушку в белом медицинском халате с раскрытой книгой в руках.
Я попытался пошевелить руками – они были зафиксированы мягкими ремнями к кровати.
Сначала вернулись запахи: характерные запахи больничной палаты, запахи лекарств и болезни, а также тонкий запах розовых духов. Потом появились звуки. Двое слева негромко обсуждали свои житейские дела. Один голос был женский, а другой - мужской
- Я прилетела вчера ночью и попросила водителя провести меня через центр, – женщина говорила зычным, хорошо поставленным голосом, - мы выехали на площадь Дзержинского, и у меня заныло в груди! Апокалипсис! По площади, разносимые ветром, кружились обрывки бумаги, страницы газет, обёртки от мороженого и пустые пачки от сигарет! К лобовому стеклу потоками ветра были прижаты обрывки бумаги, а по крыше застучал падающий картон. Посреди всего этого хаоса на постаменте снесенного памятника Дзержинского я видела безобразные надписи, оставленные протестующими в августе прошлого года. Обидно за Москву… Когда я спросила у водителя : «Что это?», он ответил: « Торгуем помаленьку..."
А сегодня, когда ехала к тебе, мой путь пролегал через Петровку. Зрелище на углу Петровки и Столешникова, и в Столешниковом переулке не для моих нервов. Горящие костры, тени каких-то смутных личностей и торговцы, предлагающие батоны хлеба, жареных кур и куски сыра... Мне всё время казалось, что я попала в 1917 год... Костры, революционные матросы, разруха.
- Ельцин разрешил торговать людям везде, где только можно. И чем угодно. Эротика, порнуха. Потом проституция. Наркомания. Конец нам. А кормят, Алла, тут - хуже, чем в тюрьме, - глухим хриплым голосом вторил мужчина.
- Мишаня, не говори так. Откуда ты знаешь, как кормят в тюрьме?
Я попытался повернуть голову. Девушка вскочила, уронив книгу на пол, склонилась надо мной, побледнела и с широкими от ужаса глазами закричала:
- Очнулся! Вы видели - он открыл глаза, - неизвестно к кому обращаясь, верещала сестра. Потом, словно ракета, сорвавшаяся со старта, она исчезла за хлопнувшей дверью.
- Что это с ней? - спросил слева женский голос.
- Этому парню мозги вышибли в перестрелке. Уже, больше недели без сознания. Кажется, очнулся.
Толстое лицо с круглыми щеками и черными усиками над ярко накрашенными губами склонилось надо мной и захлопало густо измазанными тушью ресницами.
Я закрыл глаза.
- Ой! – испуганно всхлипнула женщина по имени Алла, - он моргает.
- Отойди от него. Сейчас сестра доктора приведет.
За дверью наметилось какое-то движение. Громкий мужской голос отдавал распоряжения, а молодой пронзительный женский истерически повизгивал:
- Гурам Георгиевич, он так посмотрел на меня…прямо жуть берет.
Сначала он вздохнул…глубоко так вздохнул, Гурам Георгиевич, а потом открыл глаза…
Дверь открылась, и в палату шумно вошли несколько человек.
- Почему посторонние в реанимации? Антонов, я тебя с утра перевел во вторую палату. Шагом марш на свое место!
Кто-то сел на краешек постели и взял мою кисть в свою руку. Я чуть приоткрыл глаза.
Доктор Гурам Георгиевич был грузином средних лет, очень похожим на актера Вахтанга Кикабидзе и я с какой-то отстраненностью подумал, что традиционная грузинская кепка-аэродром была бы ему к лицу больше, чем белая медицинская шапочка.
- Хорошо. Как самочувствие, Иван Ангелов? Ну, ну… Не притворяйся. Ты ведь пришел в себя, и это хороший знак, генацвале. Ты еще слаб, но мы тебе поможем.
Я услышал легкий укол в вену на левой руке и, палата, крутнувшись несколько раз против часовой стрелки, понесла меня в глубокой воронке в мягкую негу небытия.
Мою сиделку звали Ольгой. Она была на практике от 2-го Московского медицинского института.