— А говорили, что пришли ко мне исключительно как журналист. — Он попытался улыбнуться, но вышел какой-то обескровленный оскал. Полагаю, сейчас Горден снимал свою учтивую маску, облачая передо мной грязную душонку. Мужчина за свои тридцать пять лет жизни дал достаточно интервью, чтобы понять — это только начало.
— И ничуть не соврала, — елейно протянула я, невинно потупив взгляд. Увы и ах — наследие Прайс не пропьешь.
Мигал диктофон, в руках завис карандаш, а над столом витала угроза. Атмосфера накалялась, и я прекрасно понимала, что послужило тому причиной. Знала, но ждала ответа от Гордена.
— Потому что вам, юная Прайс, — с «юной» он, конечно, переборщил, — прекрасно известно, — следующими, кому Сивард предложил пакет акций, были ваши родители.
«А Игрэйн-старший всеми фибрами своей души ненавидит мою мать».
Мужчина так и не озвучил причину, но мы оба знали, что именно отец вынудил сына выкупить часть компании, дабы та не досталась моей семье.
Прежняя обходительность крючилась в страшной агонии, что отражалась на глубине синих глаз, нанизывающих меня на вертел.
— Почему после смерти Сиварда-старшего вы поспешили выкупить оставшуюся часть акций, оставив законному наследнику лишь двадцать процентов? — Я нутром чувствовала это желание придушить наглую девчонку. Да, Игрэйну задавали и куда более провокационные вопросы, но бешенство вызвала у него именно я. Нелюбовь к Рейдарсу, который с трудом смог добиться интервью одного из самых влиятельных бизнесменов? Или же ненависть, направленная на мою семью?
— Потому что от Сиварда-младшего можно ожидать чего угодно, — зло выплюнул Горден. — Я строил бизнес с его отцом и не собираюсь потакать капризам малолетней бездарности, пришедшей на все готовое и желающей это уничтожить.
А в высказываниях он и правда не стеснялся. Готовясь к этой встрече, я думала, что в предыдущих интервью его слова малость приукрасили, желая добавить статье некоторой остроты, ан нет…
— И все же вы оставили ему несчастные крохи власти, — не преминула подметить, чувствуя, как удавка на моей шее затягивается все туше.
На этот раз не спас даже ластящийся к ногам пес, упорно требующий внимания. Почему-то именно сейчас я подумала о том, что в коттедже Игрэйна чувствовала бы себя гораздо уютнее, а в офисе и подавно.
«И в доме, и в кабинете имеются камеры. Здесь же их нет, — промелькнула в голове запоздалая мысль, заставившая напрячься».
Я дёргано поправила немного задравшийся подол платья, который не давал покоя глазам Гордена. Под этим взглядом я чувствовала себя не просто голой, — меня будто выпотрошили…
— На то была воля его отца.
«Но я сделаю все, чтобы обойти эту договоренность» — прочитала между строк.
— Ты же понимаешь, что я не дам выпустить в свет эту статью? — мужчина подался вперед, демонстративно отодвинув кружку, преградившую ему путь, и самым наглым образом отключил диктофон.
— Мистер Игрэйн. — Я держала себя в руках из последних сил. Впрочем, уже не держала, потому что карандаш, которым я делала записи, издал свой последний писк, — попросту хрустнув.
Я дернулась, вжимаясь в спинку стула, чуть было не опрокинув его. Наглая рука, блуждающая по моим оголенным ногам, оставляла на своем пути омерзительное чувство брезгливости, и я поспешила ее скинуть.
— Что вы себе позволяете? — прошипела, подскакивая на ноги.
Мой взгляд впился в самодовольное лицо этого лицемерного гада. О поползновениях к представительницам противоположного пола я слышала и раньше, но доказательств тому до сих пор ни у кого не было. Лишь голословные обвинения от девушек. Такие ли голословные?
— Вам все равно никто не поверит. — Слова прошлись ножом по сердцу, пустив по телу дрожь отчаяния. Я понимала, что он не опустится до насилия, но легче от этого не становилось, потому что помимо физического, есть и психологическое…
— Умно, — прошептала, с трудом разлепив губы, — здесь нет камер, чего нельзя сказать об офисе и вашем доме. Зато они имеются внутри и снаружи музея, где вы так правдоподобно отыгрывали роль учтивого бизнесмена.
Я определенно играла с огнем, о чем толсто намекало разгорающееся в глазах Игрэйна безумие, но мне жизненно необходимо было говорить, чтобы не скатиться в истерику.
Меня зажали в угол, — в прямом смысле. Нависшая надо мной фигура хорошо сложенного мужчины излучала угрозу, и я понятия не имела, что мне делать. Самое жуткое, что и он больше не предпринимал никаких попыток дотронуться до меня.