— Ну что, к делу? — спросил он. — Твоя задача: отсмотреть сугубо внимательно, а затем сообщить следствию все, что покажется тебе знакомым, важным и представляющим интерес для прокуратуры. Или все-таки сначала налить?
— Давай, — согласился Петренко, уже догадываясь, что предстоит увидеть. — Только слегка, во всяком случае, не в таких объемах, как в тот раз, когда ты, Андрей Павлович, на аэродроме вместо справки мне пустой бланк прокуратуры врулил!
Оба посмеялись. Серебряков извлек из холодильника бутылку водки, нашел в столе пару стаканов и наполнил оба почти до краев.
— Пей, Саня. Когда до конца досмотришь — протрезвеешь.
Саня выцедил водку, как воду, и уставился на экран, не закусывая. Предчувствие не обмануло.
…Горели «наливники», багровые полотнища пламени рвались к небесам. Плотность огня была такой, что пришлось убавить звук. Чудовищным факелом через экран пронесся пылающий солдатик — водитель «наливника», и тут же гази с простодушной ухмылкой прикончил беднягу выстрелом в голову. За кадром звучали голоса, комментировавшие на английском и пушту разгром колонны под Кабулом. Потом ракурс изменился — та же расстреливаемая колонна, но уже с другой точки съемки, — более высокой.
Внезапно перед медленно ползущим к изувеченной барбухайке МАЗом выскочил какой-то шурави и с фантастической скоростью рванул к останкам афганского грузовичка. Оператор дал увеличение — стало видно, как вокруг этого полоумного очереди буквально выгрызают асфальтобетон дорожного полотна. Не обращая никакого внимания на огонь, полоумный домчался до барбухайки и, выхватив из-за груды трупов маленькую девочку, нырнул вместе с нею под колеса застывшего невдалеке КрАЗа.
«Ба, да ведь это же я собственной персоной!» — мелькнуло в голове у Хантера. Ему еще никогда не приходилось видеть себя на видео в такой обстановке.
Далее было обстоятельно отснято, как погиб Побратим: рушащийся в пропасть МАЗ, переворачивающийся трал с «бээмпэшкой», прапорщик Бросимов, на лету выскакивающий из башни, сквозь стрельбу донесся даже отчаянный крик Чекиста…
Крупно, с особым наслаждением оператор снимал трупы шурави, разбросанные вблизи подожженных машин. Вот разбитые в пух и прах зенитные установки на изрешеченных «Уралах», вот БРДМ, из которого отстреливается одинокий шурави, а гази, демонстративно, на камеру, зарядив гранатомет, прицеливается и всаживает гранату в борт машины. В следующем кадре БРДМ пылает свечой, а из его раскаленной утробы доносится страшный, нечеловеческий крик — обгоревшая душа прощается с жизнью. Тем временем комментатор за кадром захлебывается от хвалебных эпитетов…
— Выключи, не могу, — прохрипел Хантер, подставляя стакан, — плесни…
— Никто еще с первого раза до конца не досмотрел, — мрачно сообщил Серебряков, снова наполняя стаканы. — Тем не менее смотри внимательно, мне нужны твои свидетельства!
Выпили, закурили, майор снова включил видеокошмар.
…Кадры разгромленной колонны исчезли с экрана. Их место заняли другие — вот два захваченных в плен шурави — молоденький прапорщик и солдат, оба автомобилисты. Избитые, обессиленные, запуганные, они, едва держась на ногах перед камерой, отвечают на вопросы. Невидимая женщина задает их на английском, потом вопрос переводится на пушту, а уж затем мужской, наглый и веселый голос с сильным акцентом повторяет на русском: «Из какой части? Откуда родом? Есть ли семья, дети? Как попали в Афганистан? Как осмелились поднять оружие против воинов Аллаха?»
Пленные растерянно отвечают, очевидно, надеясь, что присутствие западных журналистов и чистосердечное признание помогут им сохранить жизнь. Но выходит иначе — пленных выводят за кишлак, раздевают догола. Бодрый женский голос спрашивает на английском, и им переводят: не желают ли они перед расстрелом передать что-либо своим родственникам в России? Перевод сопровождается гомерическим хохотом и сальными шутками на пушту и дари. Солдат падает на колени, умоляя не убивать его, у прапорщика тоже катятся слезы по щекам, но он держится. Не дожидаясь, пока аманаты произнесут хоть что-нибудь, два душмана в упор расстреливают пленных. Те бьются на земле в конвульсиях, пока небритые «духи» их не добивают…
— Я еще налью, — сдавленным голосом проговорил Серебряков, вытаскивая еще бутылку и не дожидаясь согласия.
…Дальше пошло еще хуже, так как съемки велись уже без журналистов. В Сашкиной голове, отягощенной ненавистью и жаждой мести, подогретой алкоголем, все смешалось: на экране аманатам-шурави заживо отрезали головы и гениталии, их насиловали, разрывали быками, вспарывали животы и грудные клетки, сдирали кожу…