Конфликт произошел не сразу — слишком разные были области интересов у Пантеона и драконьего племени. Не сразу, но… неизбежно — у мира может быть только один господин.
Драконы мало контактировали с короткоживущими жителями равнин: в основном это было увлечением молодежи, еще не успевшей прочувствовать бессмысленность таких контактов, да редких стариков, что умудрились разглядеть в глупой суете смертных какой-то смысл.
Именно они первыми столкнулись с могуществом Пантеона… и немногие выжившие принесли весть остальным.
Совет Старейших не пожелал мириться с убийством, как и выяснять мотивы пришельцев — даже мысли не возникло у них попробовать договориться.
Что ж… они сполна заплатили за свое высокомерие.
Оглядываясь в прошлое, престарелый дракон был склонен считать, что именно разобщенность его племени, отсутствие государства и единства были причинами гибели его народа. Совет Старейшин — не орган управления, всего лишь собрание самых старых и уважаемых драконов, видевших друг друга хорошо если раз в несколько десятилетий, на празднике Рождения. День, когда новорожденный дракон разбил скорлупу и впервые, смешно моргая глазными перепонками, посмотрел на синее небо, считался священным — праздник для всех соседей, для всего народа. Для того, чтобы отметить это нерядовое событие, временами, прилетали сородичи даже с противоположного конца континента.
Если бы они тогда сразу, по примеру «глупых» короткоживущих равнинников, собрали армию, выступили бы единым фронтом — все могло закончиться иначе. Беда была в том, что драконьей армии не существовало как явления: ни к чему она была тем, кто мог разгонять войска смертных без всяких тренировок и почти не пересекался с равными сородичами — земли было много, драконов — мало.
Совет кинул клич — и сотня добровольцев, решивших размять крылья и отомстить за убитых, встала на крыло… и не вернулась. Впрочем, как стало известно позже, две Валькирии они все-таки смогли убить…
…И этого не простил уже Пантеон. Пока медлительные драконы, принимавшие решение о мести три (!) года, думали, что делать дальше, Валькирии, мстя за убитых соратниц, нагрянули в разбросанные по многочисленным горным хребтам одинокие гнезда.
Обо всем этом черный дракон, спящий в полуразрушенном замке, знал лишь со слов других — слишком мал он был тогда, едва сотня лет исполнилась…
Знал мало — но мог себе представить. Пантеон казался неуязвимым — драконье пламя, даже не алое — чисто-белое от жара лишь красило в черный серебристые доспехи Валькирий: чтобы нагреть и пробить природную защиту этих созданий требовалась слаженная работа десятка драконов в течении нескольких минут… и эти минуты враг вовсе не стоял на месте — удары их копий играючи пробивали чешую, молнии, что они призывали с небес, сводили судорогой могучие мышцы. Когти и клыки были бессильны — и лишь Дикая магия оставалась хоть сколько-нибудь эффективной.
Драконье племя — союз одиночек. Лишь поставленные под угрозу полного уничтожения они смогли договориться о совместных действиях, собрать обитателей многочисленных гнездовий в единый кулак — на западе континента, в россыпи долин горного хребта, который и поныне, кажется, называют Драконьим…
И вот это он уже хорошо помнил. Детей, к которым причислили и его, никто не пустил на передний край обороны (как он теперь понимал — бездарно выстроенной обороны) — их собрали в укромной долине в глубине гор, со всех сторон зажатой отвесными скалами.
Что было дальше, он тоже помнил — дрожь гор и грохот обвалов, рокот лавин, молнии, бьющие с небес, Дикая магия, ломающая мироздание…
В их «детскую» долину добрался только один из Пантеона… кажется, его звали Тор. По крайней мере, здоровенный молот, который трехметровый широкоплечий мужчина в искромсанных, обугленных и окровавленных доспехах тяжело волочил за собой по земле, прихрамывая на правую ногу, был атрибутом именно этого «Рейда».
Они, два десятка неразумных детей и две взрослых драконицы, оставленные приглядывать за ними, попытались дорого продать свои жизни… и, что самое удивительное, — у них получилось, хотя и по сей день черный дракон не знал, как именно. Тор одним ударом молота оторвал ему правое крыло в самом начале безнадежного боя и он, стыдно признаться, потерял сознание от боли.
Он пришел в себя в объятьях одной из дракониц — та, даже с раздробленным позвоночником, закрывала его своим телом от кровавого хаоса последнего боя Драконьего племени… и все-таки уберегла.
А крыло… крыло так и не отросло.