Тогда, в восемьдесят седьмом, Майнхофф участвовал в разработке плана похищения главы миссии ООН в Стамбуле. Похищение должны были осуществить знаменитые турецкие «Серые волки». Одри успела передать эту информацию, и сразу, буквально на следующий день, – ее труп в багажнике. А главу миссии все равно похитили месяцем позже, и не в Стамбуле, а в Каире…
В общем, женщины никогда не были слабостью Карла. В бандитской среде принято менять подруг. Но рядом с Майнхоффом многие годы была одна-единственная. Инга Циммер.
Верная Инга сопровождала его повсюду, участвовала во многих операциях, пару раз спасла ему жизнь, готова была растерзать за него кого угодно. Никаких соперниц Инга не терпела. Говорили, что именно она раскалывает красивых агенток разных спецслужб и сама допрашивает их.
Про эту худенькую, очень светлую блондиночку с прозрачной кожей и ясными бледно-голубыми глазами ходили слухи не менее страшные, чем про самого Карла.
Пятнадцать лет назад, когда Майнхофф учился в России, в аспирантуре Института международных отношений, Инги с ним не было. Она лечилась от наркомании в берлинской клинике. Мог он, оставшись без присмотра, завести себе подружку? Разумеется. Неужели этой подружкой оказалась Алиса Воротынцева? Почему нет? Ей было всего двадцать. А он не был еще тем Майнхоффом, которым стал сейчас.
Сочи, июль 1983 года
– Я никогда не научусь плавать, отстань! – кричала Алиса, отбиваясь от сильных рук Карла, когда он пытался затащить ее на глубину.
Она могла проплыть по-собачьи при полном штиле десяток метров, но ей надо было непременно знать, что дно близко, под ногами.
– Ты же умеешь держаться на воде, этого достаточно. Да не брыкайся ты так! Плыви спокойно, не трать зря силы.
– Все, хватит, мне здесь выше головы!
– Я держу тебя!
– Нет! Отпусти, отстань!
Она вырывалась, выбегала на берег, а он уплывал на глубину. Ей нравилось, лежа на горячих камнях, смотреть, как он выходит из воды и солнце светит ему в спину, четко очерчивая силуэт.
После пляжа они играли в теннис или просиживали по три часа над шахматной доской на большой деревянной веранде, и Алиса всякий раз обижалась всерьез, если проигрывала.
На ночной дискотеке лихо отплясывали рок-н-ролл. Карл был отличным партнером, легко двигался, совершенно не уставал, Алиса тоже могла танцевать бесконечно.
В первый вечер после дискотеки они спустились к морю, вокруг не было ни души, и Алиса загадала:
«Если он сейчас попытается меня поцеловать, ничего не будет у нас. То есть будет легкий быстрый роман, который ничем не кончится. Мы больше никогда потом не увидимся. А если…»
Она не стала загадывать, что будет, если он не попытается ее поцеловать. Просто не стала, и все.
Он не притронулся к ней. Они сидели на остывших камнях, слушали шорох ночного спокойного моря и тихо разговаривали. Потом он проводил ее до корпуса.
На четвертый день знакомства они отправились с утра в горы, к водопаду. Тропинка была крутой, узкой, резиновые подошвы спортивных тапочек скользили по мелким камушкам. Влажная ткань футболки неприятно липла к обожженной коже. Алиса даже не успела заметить, когда получила солнечные ожоги. Вроде бы старалась не жариться на солнце, но плечи и спина стали красными и теперь ныли нестерпимо.
День был тяжелый, душный. Жесткие листья кустарника вдоль тропинки не шевелились, птицы молчали, подрагивал густой раскаленный воздух, дышать становилось все трудней.
– Смотри под ноги, в таких местах водятся гадюки, – сказал Карл.
– Я знаю. Слушай, может, вернемся, пока не поздно? Скоро начнется гроза. Алиса остановилась, балансируя на одной ноге, стянула тапочку, чуть не упала.
– Что случилось? – Карл подхватил ее за локоть.
– Камушек острый попал.
– Больно?
– Нет.
– Ты правда хочешь вернуться? Боишься грозы?
– Вымокнем до нитки, а потом придется скользить по грязи. Ливень размоет тропинку. – Она обулась, опираясь на его плечо.
– Ты сказала, что покажешь мне водопад. Представь, как это красиво водопад и ливень.
– Красиво, – кивнула она, – только очень уж мокро.
Он держал ее руку в своей, не отпускал, сжимал пальцы почти до боли. Потом внезапным резким движением поднес к губам. Жесткие усы защекотали ладонь. Он провел ее рукой по своему лицу.
– У тебя такие тонкие пальцы… Знаешь, как определить, чистая у человека порода или есть примеси?
– Знаю, – Алиса высвободила руку, – по форме хвоста, по густоте подшерстка, по толщине лап в щенячьем возрасте. Слушай, почему ты все время придуриваешься?
– Мне нравится тебя злить. Тебе очень идет, когда ты злишься.
Огромная, чернильно-лиловая, с коричневатым отливом туча разбухала, заполняла небо, пожирала куски ослепительной голубизны, добралась до раскаленного солнечного диска и словно поперхнулась, зашлась утробным громовым кашлем. Зашумели верхушки лиственниц, озоновый холодок ударил в ноздри.
Оскользаясь на крутой тропинке, они добежали до поляны. На краю чернел полуразвалившийся сарай, от него шла дорога к маленькому поселку. Едва они оказались под крышей, хлынул ливень. Ветер бил в гнилые стены, казалось, ветхий домик сейчас развалится.
Ливень перешел в град.
Пол в сарае был земляной, кое-где прорастала трава. У стены валялось несколько нетесаных занозистых досок. Карл стал деловито сооружать из них что-то вроде скамейки, положил одну на другую, снял рубашку, расстелил сверху, сел, вытянув ноги.
– Присаживайтесь, фрейлейн. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.
Ветер выл и свистел, вспыхивала молния, крупные колючие градины залетали в пустой дверной проем. Стало холодно. Алиса села рядом, на край его рубашки. Несколько секунд они сидели молча. От его голого плеча веяло жаром.
– У тебя репей в волосах, – быстрым движением он расколол заколку и стал осторожно вытаскивать липкий репейник, – не больно? Я не слишком дергаю? Слушай, у тебя в Москве есть кто-нибудь? Можешь не отвечать. Это не так уж важно. Ну вот, кажется, все… У меня в Германии есть Инга. Хочешь, я тебе о ней расскажу?
– Зачем?
– А просто так. Очень светлая блондинка. Немножко блеклая, но в этом есть своя прелесть. Я не люблю, когда она красит ресницы. Чуть выше тебя ростом и немного полней. То есть она худая, но кость у нее довольно широкая. Глаза совершенно прозрачные, иногда кажется, что они стеклянные. Особенно если Инга под кайфом. Она медсестра и таскает морфий в больнице. Но началось у нее с марихуаны. У нас все курят марихуану. Ты пробовала?
– Нет.
– Ну и правильно. Не надо. – Он обнял ее за плечи, чуть развернул к себе, отвел тяжелую русую прядь с ее лица. – Холодно тебе?
– Не очень.
– Знаешь, о чем я думаю? Все-таки надо было прикончить черномазую сволочь. Он посмел к тебе прикоснуться, он, шоколадное дерьмо, трогал тебя своими вонючими лапами. Его за это убить мало. Он слишком уж легко отделался. Сходил в медпункт, повалялся в койке пару дней, и теперь с ним все в порядке. Меня тошнит, когда я вижу, как он сидит с тобой за одним столом.
– Перестань, Карл. Он попросил у меня прощения. Он сказал, на него что-то нашло, кровь горячая, и вообще, у них на Кубе к таким вещам относятся проще.
– Вот пусть и катится на свою поганую Кубу. Ненавижу черномазых.
– Карл, это не смешно, – поморщилась Алиса.
– А по-моему, смешно. В этом идиотском лагере каждая цветная сволочь чувствует себя таким же человеком, как я, как ты… Это игра в поддавки, Алиса. Ты живешь в одной комнате с двумя желтыми крысятами, они спят на соседних койках, воняют на тебя своей жареной селедкой. А в столовой ты ешь вместе с черномазыми, и вполне закономерно, что Фидель считает, будто ему все можно. Их нельзя распускать, Алиса. Знаешь, у вас, русских, есть хорошая поговорка: посади свинью за стол, она поставит копыта тебе в тарелку.