– Алиса, с вами все в порядке?
– Да… простите… мне коньяку, совсем чуть-чуть, – она тяжело опустилась в кресло, закурила.
Деннис отошел к стойке и вернулся через несколько минут с двумя рюмками на маленьком подносе.
– Неужели вы до сих пор переживаете? – спросил он, усаживаясь напротив.
– А вы? – она улыбнулась. – Вы ведь не можете уснуть. Представить жутко, что могло случиться с нами, если бы вы не оказались рядом. У них ведь было оружие, кто-то выстрелил. Неужели у арабских подростков есть огнестрельное оружие?
– Не знаю, – он пожал плечами, – я впервые столкнулся с арабскими подростками. Но, значит, есть, раз прозвучал выстрел.
– Я задам вам дурацкий вопрос, – медленно произнесла она, глядя мимо Денниса, на аквариумных рыбок, – как вы думаете, могло такое произойти… ну, скажем, не случайно? То есть мог кто-то заранее следить за нами и ждать подходящего момента? Простите, я, наверное, говорю глупости.
Он поймал ее ускользающий взгляд и долго, не отрываясь, смотрел в глаза, потом осторожно притронулся к ее руке.
– У вас ледяные пальцы, Алиса. Вы боитесь чего-то или кого-то. Вы старательно прячете свой страх, чтобы Максим не заметил. Мужчина, который забрал ваши фотографии, вовсе не случайный человек. Вы здесь кого-то встретили, и вам страшно. Такие вещи нельзя держать в себе. Если есть реальная опасность, то она угрожает не только вам, но и Максиму. Расскажите мне. И будем думать вместе. Одной вам не справиться, Алиса.
– С чего вы взяли, Деннис? – она изо всех сил попыталась улыбнуться. Ничего такого… вам показалось. Я просто очень замкнутый человек, мне многие это говорили…
– Перестаньте, – он покачал головой, – вы ведь не меня обманываете, а себя.
Она опустила голову, волосы упали на лицо. Он молчал и все еще прикрывал ладонью ее тонкие ледяные пальцы.
– Да, – произнесла она спокойно, – я обманываю себя. Мне очень страшно. Но вряд ли вы сумеете помочь нам с Максимом. И потом – я никогда никому не рассказывала… Я запретила себе даже думать об этом, но сейчас, здесь… Нет, я не могу, – она откинула волосы, резким движением выдернула руку из-под его теплой ладони, – я одиннадцать лет молчала об этом.
– Одиннадцать лет? – тихо переспросил Деннис. Она не ответила, достала сигарету, он щелкнул зажигалкой. Она долго не могла прикурить. Руки дрожали. Наконец, глубоко затянувшись, она произнесла:
– Деннис, вы знаете, кто такой Карл Майнхофф?
– Это знает каждый, кто хоть иногда смотрит телевизор и читает газеты, Деннис быстро отхлебнул коньяку, – Майнхофф – международный террорист, которого много лет не могут поймать.
– Да, – она нервно усмехнулась, – он бандит, жестокий, сумасшедший, помешанный на своем баронском происхождении. Он убийца с принципами, с идеей. Сейчас он здесь, в Израиле. Я видела его в Эй-лате. Он узнал меня, а я – его. Я сфотографировала его в кафе, просто потому, что не могла поверить своим глазам. Я ведь читала, он погиб три года назад в Северной Ирландии. Вы правы насчет этих снимков. Никакой случайности не было. Их забрал Карл. Я сделала чудовищную глупость, когда стала его фотографировать. Но у меня был шок. Я так надеялась, что его нет на свете и никто никогда не узнает… А потом я увидела, как они разговаривают на пирсе. Максим и он. Я закричала и сорвала голос, побежала и подвернула ногу. Единственное, что можно сделать в этой ситуации, – орать, бежать. Но нет ничего бессмысленней. Дело в том, что Карл Майнхофф – отец Максима.
Алиса говорила очень тихо, но Деннису показалось, что она кричит. К ним направлялся улыбающийся, круглолицый бармен с рыжими усами.
– Извините, мы уже закрываемся.
Деннис быстрым движением опрокинул в рот каплю коньяку, оставшуюся на дне рюмки, потом встал, обошел стол и взял Алису за плечи.
– Пойдемте.
Они не произнесли ни слова, пока ехали в лифте, пока шли по коридору. Он открыл дверь своего номера, пропуская ее вперед. Она замерла на пороге.
– Меня-то вы не боитесь, Алиса? – спросил он, мягко улыбнувшись. – Бар закрыт, в вашем номере спит Максим, мы можем разбудить его. Больше поговорить негде. Заходите.
Она вошла, уселась в кресло, съежившись, обхватив плечи руками.
– Кто-нибудь, кроме вас, знает? – спросил Деннис.
– Теперь да.
– Вы имеете в виду меня?
– Я имею в виду Майнхоффа. Он все понял, когда увидел нас в кафе. Он все понял потому, что для него это важно. Благородная баронская кровь. Сын. Его кровь. Его собственность. – Она говорила быстро, отрывисто, и опять Деннису показалось, что она кричит, хотя это был почти шепот. – Надо знать Карла, а я его знаю. Мы познакомились пятнадцать лет назад. Все произошло не сразу. Потом еще четыре года он то и дело возникал в моей жизни. Я понятия не имела, кто он. Просто немец из ГДР, аспирант Института международных отношений. Он приезжал в Россию. Это, конечно, была не любовь. Что-то совсем другое…
Москва, январь-август 1987 года
Ирина Павловна Воротынцева расхаживала по своей просторной, стерильно чистой кухне из угла в угол, держа в руках телефон на длинном проводе.
– Сколько можно тянуть! – кричала она в трубку. – Он уже потерял человеческий облик. Неужели вы не понимаете, что гипноз для него – как мертвому припарки?
– Я не могу взять на себя такую ответственность, – вздыхал в трубке нарколог Анатолий Коробец, – вы ведь знаете, что будет, если он сорвется хотя бы один раз. Мы потеряем его.
– Лично я его уже давно потеряла. Меня беспокоит не он, а дочь. Она живет с ним, она взвалила на себя это, и я не могу не думать о ней. Если бы вы видели, на кого она похожа… Ну я прошу вас, поговорите с Юрием в последний раз. Терять уже нечего.
– Ирина Павловна, а почему вы сами не можете с ним поговорить?
– Пыталась уже, – Ирина Павловна остановилась и тяжело уселась на табуретку напротив Алисы, – он ссылается на вас. Будто бы вы хотите еще подождать. До лета.
– Весна – тяжелое время для сердечников.
– Он прежде всего алкоголик, а потом уже сердечник! Вы можете на него повлиять. Простите, что я так резко разговариваю с вами, но повторяю, мне страшно за дочь. Два месяца назад у нее было сотрясение мозга. Я не сомневаюсь, головокружения у нее начались на нервной почве. А что будет дальше?
Алиса сидела, низко опустив голову, ковыряла вилкой кусок жареной рыбы. Ей было неприятно слушать этот разговор, она отговаривала маму звонить Коробцу, но Ирина Павловна, человек решительный и жесткий, все-таки набрала номер.
– Хорошо, – устало согласился Коробец, – я попытаюсь поговорить с ним еще раз. Но обещать ничего не могу. В любом случае до мая мы будем обходиться гипнозом.
– Почему ты не ешь? – спросила Ирина Павловна, положив трубку. – Я сорок минут стояла в очереди за этой рыбой, пожарила специально к твоему приходу, как ты любишь, с лучком.
– Прости, мамуль, не хочется.
– Алиса, что с тобой происходит? Ты зеленая, на тебя смотреть страшно.
– Ничего, мамуль. Со мной все в порядке.
– А все в порядке, так давай ешь!
– Не могу… – Алиса судорожно сглотнула. – Тошнит меня, мамочка. Это бывает после сотрясения.
Ирина Павловна долго молчала, потом, не глядя на дочь, тихо спросила:
– Сколько у тебя недель, Алиса?
– Четырнадцать.
– Что будем делать?
– Не знаю, мамочка.
– То есть как – не знаю? Ты что, успела за десять дней, которые мы не виделись, выйти замуж?
– Нет, – глухо пробормотала Алиса, – замуж я не вышла.
– Хотя бы скажи, кто он?
– Теперь это не имеет значения.
Ирина Павловна встала, громко двинув табуреткой, вышла из кухни, вернулась, держа в руках раскрытую записную книжку. Она так нервничала, что несколько раз сбилась, набирая номер.
– Кирочка, здравствуй, дорогая. Как у тебя дела? Да… надо же… я тебя поздравляю… Кира, ты можешь принять мою Алису прямо завтра? Да, очень срочно… говорит, четырнадцать недель… нет, об этом речи быть не может… Ну, что делать? Я понимаю, срок большой, но она молчала все это время. Она ведь у нас такая вся из себя сложная… Спасибо… да, конечно… спасибо, Кирочка, целую тебя.