Бренер поднес к глазам бинокль, пытаясь разглядеть серый металлический кругляшок, торчащий из снежного холма. До контейнера оставалось около пятидесяти метров. У Бренера стукнуло сердце. Вслед за спецназовцами он скользнул на лыжах вниз, потом стал медленно подниматься на холм, ставя лыжи поперек, «елочкой».
Остановившись на секунду, еще раз взглянул в бинокль, но ничего не мог рассмотреть, глаза слезились от ветра и яркого солнца. До контейнера осталось несколько шагов.
– Отойдите. Я сам, – крикнул Бренер спецназовцам. – Лягте на снег. Чтобы ни одной открытой части кожи. Наденьте маски. Вы слышите меня?
Вертолет стрекотал совсем низко, ветер завывал, и офицеры с трудом могли его расслышать.
– Подождите, мы должны проверить, – крикнул в ответ один из них, – стойте, не двигайтесь!
– Если что, я просто упаду на него, – прокричал Бренер, – и потом сверху, с вертолета, как было запланировано, моментально давайте кислоту. Моментально. Вы поняли?
Они поняли. Они отступили назад, в низину, отцепили лыжи, надели защитные маски, упали на снег лицами вниз.
Бренер совершенно неожиданно для себя быстрым шепотом прочитал «Отче наш» и успел удивиться, откуда взялась в голове эта христианская молитва. Он не был иудеем, но и христианином тоже себя не считал.
В трех метрах от контейнера он перекрестился щепотью из трех пальцев, как православный. Потом, закрыв нос и рот защитной маской, которая висела у него на шее и, в общем, не особенно защищала, он стал осторожно разгребать снег вокруг контейнера.
Вертолет стрекотал у него над головой. Сверху было видно, как профессор медленно, осторожно выкапывает контейнер. Через минуту он сорвал защитную маску, неуклюже, как-то боком плюхнулся на снег, держа в руках предмет цилиндрической формы. С вертолета взглянули в бинокль, увидели его лицо и в первый момент не могли понять, что происходит.
Бренер смеялся. Он хохотал, слезы текли ручьями из его покрасневших глаз. Смеха не было слышно, и с вертолета казалось, что профессор плачет навзрыд.
По приказу с вертолета спецназовцы вскочили, нацепили лыжи, поднялись на холм к Бренеру.
– Ну, мать твою, ой, не могу, – повторял он по-русски, задыхаясь от смеха.
В руках у него была пустая консервная банка. Бумажная этикетка ободрана. На гладкой жести красовался череп с костями, под ним надпись «Осторожно, опасно для жизни», а дальше шли надписи по-немецки и по-французски, всякие скабрезности, шедевры типа тех, которые пишут на стенках общественных уборных. Все это было нанесено на жесть при помощи набора переводных картинок, какие обычно покупают металлисты и прочая дурная молодежь для нанесения оригинальных устрашающих татуировок. Они держатся довольно долго и смываются с кожи только при помощи специального раствора.
Глава 38
– Мне нужен телефонный номер вашего знакомого, который собирался морить у вас тараканов. – Харитонов возник на пороге Максимкиной комнаты совершенно бесшумно.
Алиса поила ребенка чаем, вздрогнула и расплескала чай на пододеяльник.
– Слушайте, выйдите отсюда! Вы понимаете, что ребенок болен, у него высокая температура? Выйдите и закройте дверь. – Она поставила чашку с чаем на тумбочку у кровати и стала вытаскивать одеяло из мокрого пододеяльника. – Я чуть не ошпарила его из-за вас. Убирайтесь вон, Валерий Павлович!
– Прекратите орать. Я уже сказал, что никуда не уйду. Телефон, быстро!
Алиса вовсе не орала. Это он вопил, как базарная баба. Лицо его налилось багровой краской. Он был уже в пиджаке, в галстуке, даже, кажется, умыться успел.
Максимка смотрел на Харитонова с ужасом, глаза его наполнились слезами. Алиса чувствовала, что ребенок дрожит и сейчас расплачется.
– Я не помню наизусть. Мне надо посмотреть в книжке, – медленно проговорила она. – Я прошу вас, уйдите, пожалуйста. Дайте мне спокойно перестелить постель ребенку.
Она бросила на пол промокший пододеяльник, накрыла Максимку пледом. Чистое белье лежало в шкафу в ее комнате.
– Сначала вы найдете телефонный номер этого вашего Валеры, потом будете перестилать постель.
Максимка громко всхлипнул. Алиса села к нему на кровать, прижала его голову к груди и тихо сказала:
– Валерий Павлович, я не двинусь с места, пока вы не выйдете из комнаты.
Повисла тишина. Алиса слышала, как быстро, тревожно колотится у ребенка сердце. Он был таким горячим: температура подпрыгнула до тридцати девяти. Харитонов шагнул к кровати, грубо схватил Алису за локоть и вдруг замер, перестал дышать.
Через секунду Алиса отлетела в другой конец комнаты, шарахнулась головой о батарею. Боль оглушила и ослепила ее на несколько мгновений. Она очнулась от жалобного Максимкиного крика, вскочила на ноги и сначала увидела широко открытые глаза сына, потом Харитонова, который притиснул к себе мальчика и держал дуло у его виска.