Но ничего этого он своим коллегам, разумеется, не сказал. Он чувствовал себя виноватым перед ними. Им пришлось позориться, участвовать в этом шабаше, а он, виновник и главный герой позорного представления, скоро помашет им всем ручкой из международного вагона и станет иностранцем. Ему будет хорошо…
А потом те же коллеги пили и плакали на проводах, просили прислать джинсы, лекарства и много всяких красивых импортных мелочей. Додик Розенблат лез целоваться, рыдал, как дитя, и попросил передать с оказией хотя бы штук двадцать хороших презервативов. С усиками.
На перроне Белорусского вокзала, перед поездом Москва–Вена, нестройным пьяным хором спели песню Окуджавы «Возьмемся за руки, друзья».
Да, смешно и глупо все это вспоминать, через двадцать лет, особенно здесь, в бедуинской палатке, под дулом автомата.
Он сел на циновке, потянулся, скрестил ноги по-турецки. Рядом беспокойно заворочалась немка. Эта железная, страшно вежливая девка не оставляла его ни на минуту. Немец, который отлично говорил по-русски, исчез. Остались арабы и главный сторож – девка. Фрейлейн Инга. Ее автомат всегда наготове.
Бренер щелкнул зажигалкой. В кромешной темноте мелькнуло белое лицо Инги, закрытые глаза. Она спала на спине, крепко прижав к груди автомат. А что, если?.. Нет, глупо. Зачем? Рядом, в соседней палатке, спят арабы, он не успеет пробежать и нескольких метров. Да и куда бежать? Пустыня…
И все-таки он осторожно протянул руку, сам не зная зачем.
– Вы хотите выйти, господин профессор? – Она вскочила и схватилась за свою пушку.
– Я хочу покурить, фрейлейн.
Вспыхнул фонарик, она протянула ему сигареты.
– А куда делся ваш любезный шеф?
– Не ваше дело, – произнесла она быстро и как-то очень уж грубо.
– Это не праздный интерес, фрейлейн. Я хотел бы знать, долго еще мне придется торчать в этой вонючей палатке? Я пожилой и не слишком здоровый человек. Я привык принимать душ каждое утро и каждый вечер. Эта ваша бандитская романтика меня вовсе не восхищает.
– Вам придется потерпеть, профессор. – Инга приоткрыла полог палатки, закурила.
В лицо брызнул мелкий колючий дождь.
– У вас, вероятно, возникли проблемы? – спросил Бренер сочувственно. – Вы ведь тоже торчите здесь в пустыне не ради романтических впечатлений. Ваш шеф…
– Заткнитесь, профессор! – рявкнула Инга.
– А почему, собственно, я должен заткнуться, фрейлейн? Я пожалуюсь вашему шефу – или как он там у вас называется? Лидер банды? Партайгеноссе? Он отлично говорит по-русски. Мне было бы приятно с ним побеседовать. Я, знаете ли, соскучился здесь по родному языку, русский звучит для меня как музыка, даже когда говорят с немецким акцентом.
Натан Ефимович сам не понимал, что на него нашло. Ему нравилось злить эту железную девку. Ему показалось забавным, что простой вопрос и упоминание о главаре вызвали столь бурную реакцию. Наверняка она еще и любовница его, а не просто боевой товарищ. Любопытно, как у них, у бандитов, строятся отношения такого рода? Похоже это на дешевые напыщенные страсти, которые разыгрываются в американских боевиках? Или все иначе? Они ведь тоже люди, хоть и бандиты.
– Израильтянки очень красивы, – произнес он задумчиво и пожалел, что не видит в темноте лица Инги. – Как вам кажется, не завелась ли у вашего шефа здесь случайная подруга? Ведь миром правят не только деньги и бредовые идеи. Еще и любовь. Очень забавно, если…
Он запнулся. Дуло автомата упиралось ему в грудь. Глаза Инги светились нехорошим голубым огнем, как у разъяренной сиамской кошки.
– Еще слово, и я пристрелю вас, профессор, – тихо сказала она.
Глава 14
За дверью визгливо загавкала собачонка. Потом послышалось тяжелое шарканье, и старушечий голос прошамкал:
– Машенька, ты опять ключи, что ли, забыла?
Цитрус не успел ответить. Дверь распахнулась. Крошечная лохматая собачонка кинулась на него из теплой, душной темноты прихожей.
– Чапа! Нельзя! Вы к кому? – Старушка лет восьмидесяти, худенькая, во фланелевом халате и в огромных валенках, удивленно глядела на Цитруса сквозь толстые линзы очков.
– Здравствуйте. – Он широко улыбнулся. – Вы Марусина бабушка? Меня зовут Авангард Цитрус.
– Как, простите? – Старушка склонила голову. – Я плохо слышу.
Собачонка гавкала невыносимо и пыталась вцепиться Цитрусу в штанину. На пороге кухни возник огромный, под два метра, мужик, толстый, рыхлый, почти лысый, в майке и в широких ситцевых трусах. Цитрус заметил, что дышит он с астматическим присвистом.
– Добрый вечер, – пробасил мужик вполне миролюбиво, – чему обязаны?