– Какие условия?
Цитрусу на миг показалось, что его собеседник глух и слеп, так напряженно он вглядывался в лицо Гарика своими отечными глазками, так резко подался вперед всем своим тяжелым корпусом.
– Петр Алексеевич, я все понимаю. – Цитрус тяжело вздохнул. – Но мы с вами взрослые люди. Вам, кажется, теперь неловко. Но заявление-то вы написали, на это храбрости хватило, и собираетесь нести его в прокуратуру. Давайте договоримся по-хорошему. Две тысячи. Больше у меня просто нет. Ну и потом, согласитесь, получается как-то некрасиво. Я ведь к Марусе отношусь очень серьезно, мы любим друг друга, и с моей стороны…
– Подождите. – Устинов болезненно поморщился. – Я не понимаю. Вы с моей Машкой – что?.. Нет, давайте по порядку. Я ничего не понял.
– Хорошо. – Цитрус щелчком выбил сигарету из пачки, стал нервно шарить по карманам в поисках зажигалки. – Хорошо, давайте все по порядку. Вы написали заявление в прокуратуру… Черт, у вас есть спички?
– Мы здесь не курим, – отрывисто прохрипел Устинов сквозь тяжелую одышку, – у меня астма. Не переношу дыма. Слушайте, сколько вам лет?
– При чем здесь мой возраст? Вы обвиняете меня в совращении вашей несовершеннолетней дочери, но готовы отказаться от обвинения за десять тысяч долларов. – Цитрус говорил очень быстро, не глядя в глаза своему собеседнику. – Между прочим, еще неизвестно, кто кого совратил, но суть не в этом. Я готов, учитывая ваше бедственное положение, дать вам две тысячи, но не больше. Другой на моем месте вообще бы не стал с вами разговаривать, по-настоящему это называется шантаж. В наше время смешно говорить о совращении малолетних, они такие в пятнадцать лет…
– Во-он! – вдруг заорал Устинов и шарахнул пудовой ладонью по хлипкому столику так, что подпрыгнули чашки. – Мерзавец! Вон из моего дома!
Цитрус не спеша, стараясь сохранять достоинство, поднялся с табуретки. В прихожей опять загавкала собачонка. Звякнул домофон. Цитрус едва успел сунуть руки в рукава куртки. Дверь открылась. На пороге стояла Маруся.
Секунду они молча смотрели друг на друга. Собачонка гавкала как безумная. Не дожидаясь, когда папаша отдышится в праведном гневе и выскочит из кухни в прихожую, Цитрус грубо оттолкнул Марусю и, ни слова не говоря, рванул вниз по лестнице.
Бедуинская палатка хлопала всеми своими лохмотьями и чуть не срывалась с места. Над пустыней кружил вертолет.
– Одевайтесь! – скомандовала Инга и бросила в лицо Натану Ефимовичу какое-то тряпье.
– В чем дело? – Он растерянно тер глаза.
Он никак не мог проснуться после бессонной ночи и плохо понимал, что происходит, откуда взялся этот назойливый гул и почему так трясется палатка.
– Быстрее! И без глупостей, профессор. Вы спрашивали, где мой шеф? Он в Тель-Авиве. Если вы сорвете операцию, от семьи вашего сына ничего не останется уже сегодня. Достаточно нажать кнопку. Взрывчатка в доме, в двух машинах, в гараже.
– Семью моего сына сейчас очень надежно охраняют, фрейлейн, и я с огромным удовольствием сорву вашу кретинскую операцию. Мне надоело!
Он страшно разволновался. Сейчас вертолет сядет. Наверняка это военные или полиция, это его ищут, ну кого же еще? Наконец-то! Могли бы и побыстрей… Арабы не посмеют устроить здесь перестрелку. Только бы не пролетели мимо.
– Ну садитесь же скорее, миленькие, хорошие мои, я здесь, я вас очень жду, – забормотал профессор себе под нос по-русски, вскочил на ноги, попытался вылезти из палатки.
– Вы будете одеваться или нет? – Немка преградила ему путь, саданула кулаком в солнечное сплетение.
Профессор вскрикнул от внезапной боли, упал на колени. Он никогда в жизни не ударил ни одного человека. Он даже сына своего Сережу ни разу не шлепнул в детстве. Но сейчас он размахнулся, чтобы вдарить этой девке, все равно куда, лишь бы она не мешала вылезти на воздух. Его моментально увидят с вертолета, он станет размахивать руками, он одет не как бедуин, на нем брюки и свитер, его седая голова сразу бросится им в глаза…
Инга, разумеется, была значительно сильней старика. Профессор сопротивлялся как мог, но она ловко скрутила ему руки, накинула на голову хламиду. От черной тряпки воняло чужим потом.
– Старый идиот, еврейская свинья! – орала Инга, перекрикивая гул мотора. – Одевайся!
Натана Ефимовича затошнило от этой сумасшедшей хамки и от собственной беспомощности. А вертолет кружил совсем низко, но все не садился.
– Не ломай мне руки, дура. Я понял. Можешь не беспокоиться, я все понял! – крикнул он, пытаясь высвободить лицо из вонючей черноты.
Она стала заматывать ему голову клетчатым бедуинским платком. Она очень спешила. Автомат болтался у нее на животе. Бренер знал, что где-то в складках ее одежды спрятан пистолет. Они оба стояли на коленях в низкой палатке, он покачнулся, сделал вид, что падает, обхватил Ингу руками, пытаясь нащупать оружие.