философ, в XVII веке предупреждал о необходимости
осторожного обращения с наукой, сравнивая ее со спичками в
руках детей. Гете, немецкий мыслитель, естествоиспытатель и
поэт, в конце XVIII века предупреждал об опасностях, которые
несет техника. Роберт Мальтус, английский священник и
экономист-мыслитель,
предупреждал
о
грядущем
демографическом кризисе. Его почему-то обвинили в апологии
войны. Георг Марш, американский географ и, фактически, эколог, хотя официально такой науки тогда еще не существовало, в
середине XIX века показал опасность крупномасштабного
вмешательства в природу. Но тогда упоение техникой затмило
разум, и его труд остался практически незамеченным
современниками [8]. Владимир Вернадский, 150-летний юбилей со
дня рождения которого мы отмечаем в эти дни, осознал научную
мысль как планетное явление, а человечество – как особую
геологическую силу, которая для своего обуздания нуждается в
гуманистических смыслах и критериях деятельности, поскольку
альтернативой сферы разума, ноосферы является небытие [2].
Вопреки всем предупреждениям, символами эпохи стала
Всемирная торгово-промышленная выставка в Лондоне, которая
прошла в знаменитом, специально построенном «Хрустальном
дворце» в 1851 г. и Эйфелева башня в Париже, построенная
несколькими десятилетиями позже.
Еще более впечатляющие результаты принесла научно-
техническая революция: расщепление атома, появление ЭВМ, выход в космос, создание синтетических веществ. В последние
годы – «интернетизация» всего мира, коренным образом
изменившая понятие «человеческое общение» и ведущая, на наш
взгляд, вообще к исчезновению такого его атрибута как
эпистолярный жанр. Но вот вопросы, которые появились как бы
вдруг: не погибнем ли мы от «мирного атома», не попадем ли в
«электронное рабство», как избежать военного соперничества в
космосе, которое истощит Землю, как избавиться от «достижений»
химического синтеза и т. п .?
Моральное измерение науки активно исследуется в XX
веке. Круглый стол под условным названием «Наука: Pro et Contra» длится еще со времен «Фауста» Гете. Резкий приговор
133
вынес науке в поэме «Пир Асмодея» М. Лермонтов. Французский
физик, химик и философ Гастон Башляр рьяно защищает науку от
нападок философов в докладе «Научное призвание и душа
человека» [1, c. 346]. Доклад был прочитан в 1952 г. Двумя
годами позже, в 1954 г., великий гуманист, пианист, врач, философ и богослов Альберт Швейцер в своей Нобелевской речи
«Проблема мира в современном мире» сказал: «Так случилось, что
человек стал сверхчеловеком. Благодаря своим достижениям в
области науки и техники он не только располагает физическими
силами своего организма, но и повелевает силами природы, заставляя их служить своим целям… Но сверхчеловек страдает
роковой духовной неполноценностью. Он не проявляет
сверхчеловеческого здравомыслия, которое соответствовало бы
его сверхчеловеческому могуществу и позволило бы использовать
обретенную мощь для разумных и добрых дел, а не для убийства и
разрушения. Именно из-за недостатка здравомыслия достижения
науки и практики были использованы им во зло, а не во благо…
Обретя
сверхчеловеческую
мощь,
мы
сами
стали
бесчеловечными» [20]. Великолепный анализ сущности и
значимости науки и техники провел немецкий врач и мыслитель
Карл Ясперс [22]. В яркой книге советского литературного
критика Игоря Золотусского «Фауст и физики» [6] раскрыта
глубочайшая драма истинного Ученого любой эпохи, но особенно
– ученых XX века: добывая знания, они создают силу, над которой
не властны. Более того, Ученый, чье творчество немыслимо без
свободы, в ХХ веке превращается в раба политических режимов.
Попытка протеста со стороны ученых вела к тяжелым для них
последствиям - остракизму. Суды над Робертом Оппенгеймером, Андреем Сахаровым – яркие тому примеры, но не единственные.
Впрочем, науку в ХХ в. испытывают не только на моральную
чистоту, но и на гносеологическую прочность, не оставляя в
стороне и социальный статус науки. Ярче всего, может быть, это
сделал американский философ Пол Фейерабенд, выдвинув
принцип гносеологического анархизма с лозунгом «допустимо