Револьвер, по-прежнему заряженный и спокойный, был у меня в руке, в моих ладонях. Предохранитель был снят. Я подошла к Саре.
– Мне очень жаль.
Затем я повернула оружие на себя, перпендикулярно моему правому плечу. Было трудно прицелиться, направить оружие как следует, и за это я благодарна по сей день, но я спустила курок. И эти несколько мгновений, пока рассеивался дым и летали перья, пока внутрь влетали снежинки, а телефон продолжал звонить, стали первым, что я запомнила, оказавшись способной жить потому, что Диксон умерла. Пуля только оцарапала мое правое плечо, и ровная полоса кожи обнажила мускулы, но этого было достаточно, чтобы показаться жертвой, попавшей под выстрел во время взлома. Я стерла отпечатки пальцев с пистолета, выбросила его в окно и стала ждать прибытия «Скорой».
Глава 31
Сквозь захватанное и исцарапанное стекло мне улыбалось неправильное лицо Сары. Она была по ту сторону плексигласовой перегородки в кабинке для посетителей, плоская и двумерная, на фотографии времен старших классов два на три дюйма, и держала ее в своих морщинистых руках Марлин Диксон.
– Где Оливер? – спросила я ее.
Марлин сидела напротив меня, как и шесть месяцев назад, – только на этот раз молчала. Она вытащила несколько снимков из стопки бумаг и теперь резко подносила каждое фото к стеклянной перегородке – один тусклый снимок за другим.
– Марлин? – снова спросила я. – Где он?
Но она продолжала подносить фото к стеклу, прямо к моему лицу точно так же, как она показывала их присяжным во время вынесения приговора.
– Я хочу кое-что передать ему, – продолжила я.
– Смотри на снимок, – приказала моя посетительница.
– Пожалуйста, Марлин, – попросила я. – Как я могу передать ему письмо?
– Смотри на снимок!
Я посмотрела. Посмотрела на очередное фото.
– Все это становится слишком мелодраматично, Марлин. Зачем вот так являться ко мне в мою последнюю неделю?
– Я больше не играю с тобой в игры, – отрезала она. – Что ты видишь?
С моих губ слетел легкий нервный смешок. Диксон не сказала ни слова.
– Что ты видишь? – снова спросила она тем же монотонным голосом, с той же модуляцией, словно она была старой заезженной пластинкой.
Бледное лицо Сары, с бликами веснушек, с глазами неопределенного цвета между ореховым и светло-зеленым. Нос чуть вздернутый и с легкой горбинкой.
– Пожалуйста, скажите мне, что с Оливером, – попросила я. – Я беспокоюсь за него. Я уже много дней его не видела и не слышала.
– Мы тут не об Оливере говорим, – сказала Марлин так, словно не только от имени, а от самого факта его существования у нее начинало бунтовать нутро. Ее лицо было как раз за фотографией Сары, и после десяти лет, двух смертей и бесчисленных прочих личных трагедий между ними не осталось никакого сходства. Да и не было его никогда. – Оливер вернулся в Англию, – сказала она, убирая фотографию.
Я и верила ей, и не очень верила.
– Он хотел получить какой-нибудь опыт работы над реальным делом со смертным приговором. Он получил этот опыт. Теперь он нужен в Лондоне. Все просто. Он не нужен нам для оформления оставшихся бумаг.
Я, как понимаю теперь, обдумывала эти слова чуть дольше, чем надо было бы.
– Когда вы говорите «нам», кого вы имеете в виду? Я так поняла со слов Оливера, что…
– Что бы ты там ни поняла со слов Оливера Стэнстеда, это далеко от истины. У него блестящий ум и куда лучшие перспективы, чем у остальных моих излишне чувствительных сотрудников, но не делай ошибки, Ноа. Он адвокат, молодой и неопытный адвокат, и он работал на меня.
– Не уверена, что вы поняли, о чем я говорю…
– Не перебивай меня, – продекламировала Марлин, словно это входило в ее заготовленную речь. – Не обманывайся насчет любых взаимоотношений, которые ты могла завязать здесь. Это не неприкаянная душа, которая ищет себе жену среди смертников, и ты ему совсем не пара.
Бывают времена, когда наступает пора сказать самые важные слова в своей жизни. Кто-то говорит: «Выходи за меня замуж». Работодатель предлагает вам работу. Вы выступаете на телевидении. Вы даете чертовы показания, защищая свою жизнь. Вы оказываетесь у врат рая. Что же, умные люди, которые оттачивали свой интеллект, которые бегали, играли в теннис или пиликали на скрипке день за днем, те, кто действительно читал по книге в неделю, сказав себе: «Я это сделаю», – все эти люди, когда им задают главный вопрос в критический момент, смогут ответить умным замечанием, настоящей колкостью, острой, как кнопка, или душераздирающим монологом, подобным гамлетовскому. Я же этого не могла. После почти десяти лет пребывания здесь весь мой экстраординарный потенциал стал тупым и холодным, как ржавый гвоздь.