Где-то через неделю после того, как Ноа умерла в назначенный ей день, я получила по почте письмо. Оно торчало на полу среди моря счетов и рекламных листовок, брошенных в щель для почты, как забытый остов кораблекрушения. Это был конверт, надписанный от руки. Я даже не стала закрывать дверь, когда наткнулась на него. Я даже не стала подбирать остальную почту. Я просто взяла его и пробежала пальцами по обратному адресу – «Манси, Пенсильвания, государственное исправительное учреждение, заключенный номер 10271978».
Стоя у двери, я подсунула розовый палец под отверстие в углу конверта и разорвала его. Оттуда выскользнул и упал на пол бриллиантовый «теннисный браслет». Я опустилась на пол, чтобы поднять его, и желтоватые золотые зубчики, удерживающие миниатюрные камни, укусили меня за пальцы, которые снова быстро нырнули в конверт, чтобы найти хоть какое-то объяснение. Причину, по которой она прислала мне свою единственную оставшуюся собственность. Сувенир из ее прошлой жизни, который она вернула мне прямо перед казнью. В качестве компенсации? Как прощение? Как плевок?
Затем мои пальцы нащупали записку.
«ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙТЕ ЭТО СЬЮЗЕН И ДЖОРДЖУ РАЙГА В ЛОС-АНДЖЕЛЕС, КАЛИФОРНИЯ».
Ни привета. Ни благодарности. Ни извинения. Ни объяснения. Просто просьба передать имущество. Эгоистичное поручение, завещанное мне на основании поражения. Моего? Ее? По размышлении полагаю, что это свидетельство поражения в достижении цели, кто бы ни был владельцем браслета. Ноа не стала говорить последних слов перед смертью, а теперь она хочет, чтобы я их сказала от ее лица? Ни в коем разе. Я не буду оглашать ее последнего желания. Это не моя обязанность – передавать ее хлам Сьюзен и Джорджу Райга.
Имя. Два имени.
Знакомые имена.
Имена, сохранившиеся в пачке бесполезных заявлений в моем кабинете, с оттиском печати нотариуса, заверяющего, что некто с таким-то водительским удостоверением сделал заявление, дата коего указана внизу страницы. Эти имена я слышала прежде только раз; они остались в папке с материалами расследования Оливера, датированные первым месяцем его неудачной попытки отмазать Ноа от наказания. Имена, которые помогли не больше, чем мое.
Браслет скользнул сквозь мои пальцы и свернулся на ночном столике, где и останется до тех пор, пока я не решу, что с ним делать. Я положила записку под него и легла. Я просыпалась каждое утро, а эти имена звонком звучали у меня в голове, и так было каждое утро целую неделю, пока я не позволила себе вернуться к работе. А когда сделала это, я вошла в мой кабинет с этой запиской в руке и нашла имена Сьюзен и Джорджа Райга в списке тех, кто дал письменные показания в пользу Ноа, засунутом под кладбище фотографий возле моего стола. Я знала, что они были там. Я сама положила их туда, как только Оливер ушел.
Я открыла папку и нашла старую вырезку из «Лос-Анджелес таймс» начала 90-х годов вместе с пачкой аффидевитов и деклараций людей из прошлого Ноа, которые писали в поддержку ее помилования. Люди просили о ее жизни – не о прощении, о возможности существования.
Там было заявление Эндрю Хоскинса, который говорил, что сожалеет о своих показаниях на суде, говорил, что старую любовь не убьешь. Он писал, что уверен, что она должна жить. Что она умный человек, который совершил ошибку; что он считает, что ничего в ее прошлом не является настолько ужасным и омерзительным, чтобы ее ждал такой конец. Второе письмо было от полицейского Роберта Макманахана, который теперь охраняет студенческое общежитие в Западной Филадельфии, мониторя всех студентов, которые входят и выходят из здания по дороге на занятия. Что бы там ни было, писал он почти нечитаемым почерком, она не тот человек, чье тело должно упокоиться на тюремном кладбище. Также там было письмо от ее матери, которая винила себя и просила прощения за то, что не посещала ее. Просила прощения, что выставила свою дочь негодяйкой, когда та ожидала казни. В ее письме ничего больше толком и не было. И письмо от Джорджа и Сьюзен Райга из Лос-Анджелеса, в котором они умоляли губернатора с горячностью, которой чужой человек не проявит, оставить ей жизнь. Они не видели ее с детских лет, писали они, но никогда не забудут, как хорошо она относилась к их дочери, Персефоне. И ради этого одного, писали они, ее нужно пощадить. «Какую пользу принесет ее уничтожение?» – спрашивали они. Жертва не вернется, кто бы и как бы ни убил ее. Затем, внизу каждой страницы, шла перфорация официального заверения, как президентская подпись.