Пролог
Языки пламени весело пляшут в очаге, поедая брошенный хворост и разбрасываясь теплом, которое согревает озябшие, в частых и глубоких морщинах руки. Старая ведьма, только что вернувшаяся с улицы, тянет узловатые пальцы к огню, устраивается поудобнее на тонкой жесткой циновке и прищуривает глаза, прислушиваясь к шепчущим разными голосами, в разнобой, духам. Они то шелестят, то отчаянно воют, подпевая ветру в дымоходе, то перекатываются по черным закопченным камням, сложенным в надежные, неприступные стены, почти вросшие в землю. Они кружатся вокруг и шепчут, шепчут, шепчут, отчего ведьма стряхивает головой и поводит плечом, жестом этим приглашая старинного друга подлететь ближе, спикировать с прикрепленной к потолку балки и, хлопая огромными иссиня-черными крыльями, приземлиться на вытянутую дрожащую от слабости руку.
Ведьма улыбается, разглядывая старого, ее возраста, ворона, чавкает лишенными зубов челюстями и издает короткий скрипучий смешок, когда большая птица расправляет крылья и клонит голову вниз, будто склоняясь перед ней и зная, что за этим представлением последует угощение. И действительно, под немигающим взглядом блестящего, в свете огня отливающего золотом глаза, ведьма достает из складок одежды припасенные хлебные крошки. Крючковатый загнутый клюв ловко расправляется с ними, и ворон спрыгивает с руки, возвращаясь на насиженное место, под низкий потолок, наряду с балкой уляпанный пучками сохнущих и уже засохших до ломких стеблей трав. От них пахнет горечью и лесом, чем-то теплым, родным и надежным, прямо как бескрайнее море, раскинутое там, внизу, под тяжелыми грудами темных скал. Они неприступные, упрямые, каждый миг своей бесконечно однообразной жизни они борются с шумными, покрытыми белой пеной волнами, которые раз за разом бросаются на могучую грудь камней и тоже шепчут.
"Скоро, старая ведьма, скоро..."
Она кивает, будто отвечая им, и костяные украшения, вплетенные в седые, с прожилками черного волосы, мерно постукивают. Ее чахлая грудь, прикрытая выцветшей и истлевшей тканью, мерно вздымается и опускается, сердце стучит ровно, словно во сне, ее согнутые старческой болезнью пальцы, согретые наконец огнем, перебирают круглые бусины, нанизанные на прочную нитку. Она знает, что ее жизненный путь заканчивается, что как только в дали послышится ржание лошадей, начнется обратный отсчет, но ведьма совершенно спокойна, потому что он и так был лишком длинен. Она уж и не помнит, как давно дышит воздухом, живет солнцем, укрывается ветром. Она помнит одно, что ее смерть придет в обличие тьмы с черным-пречерным сердцем, под жестоким и пустым взглядом молодого, но уже насквозь пропитанного кровью невинных душ мужа. Она видела его лицо во сне и именно о нем так настойчиво шепчут духи.
"Скоро, совсем скоро..."
И, будто следуя за ее мыслями где-то в глубине привычных звуков раздается стук копыт, постепенно нарастающий, ей даже кажется, что под худыми озябшими коленями дрожит земля, что вокруг ее тщедушного сгорбленного тела качаются стены и крыша норовит обрушиться на ее седую гордо поднятую голову. Она не склоняет ее даже тогда, когда ржание лошадей и людские голоса становятся до предела отчетливыми, близкими, они обретают формы, имена, судьбы и через мгновение в низкое и неприметное жилище, чуть не сорвав с петель хлипкую рассохшуюся дверь, заходят двое королевских воинов. Им приходится нагнуться, чтобы уместиться под низкой крышей, и их лица в бликах огня покрываются алыми всполохами, набухают багрянцем.
Ворон, встревоженный появлением чужаков, громко и протяжно каркает, хлопает крыльями и перебирает лапками, с остервенением цепляясь за балку когтями. Перья на его холке топорщатся, он вжимает голову и выпячивает грудь вперед, пока острая стальная стрела, пущенная безжалостной рукой, не срывает его с балки и не пригвождает к стене, как раз в стык между камнями. Судорога последний раз проходит по окутанному в черный телу, и птица замирает, свешивает голову, складывает крылья.
"Скоро, ты чувствуешь, старая ведьма? Совсем скоро..."
Она едва заметно вздрагивает, ощущая холод подобравшейся смерти, и начинает быстрее отсчитывать бусины, шевелить тонкими сморщенными губами, шепча то ли молитвы, то ли заклинания.
— Она глухая, видимо, — кто-то больно тычет в нее чем-то острым, как раз в лопатку, и еще настойчивей, больнее, пока она не поворачивает голову, впериваясь в подошедшего к ней воина осуждающе грозным взглядом. Он на миг тушуется, чувствуя суеверный страх — кто знает, на что способна полуживая вековая старуха, в народе слывущая ведьмой, но страх в ту же секунду заменяется на стыд: ему ли бояться какой-то там ведьмы, ведь у его короля, повелителя трех сторон, нет веры ни во что и ни в кого, кроме себя, своей власти и своей силы. А раз нет у него, значит, не должно быть и у его верных слуг. — Вставай! — он кричит, поводя головой, тыкая блеском меча ей в плечо, и она, кряхтя, шепча какие-то слова, поднимается. Всматривается в лицо стоящего поодаль воина и видит лишь пустые, зияющие черными провалами глазницы. Моргает, смахивая ведение, и послушно следует за ними, на улицу, мысленно прощаясь и с домом, и с убитым вороном, и с шепотом моря, криком скал.