Ставит ее на дрожащие от слабости ноги и приводит в норму сбитое дыхание. В ней было хорошо, туго и тесно. И ее эмоции — искренние, начиная от всполохов страха и заканчивая растерянностью. Это редкость, ведь обученные евнухом наложницы, которые бывают в его покоях, изображают сладострастие даже тогда, когда он не сдерживает грубость. Не даром Энэй с таким восторгом смотрел на маленькую рабыню, он видел в ней то, что не сразу заметил сам повелитель.
— Там вода и полотенца, приведи себя в порядок, — король кивает в сторону, а сам снимает с себя рубаху, представая перед Даяной в красоте натренированного крепкого тела. Она послушно кивает, украдкой наблюдая за тем, как он идет к постели, отмечая ширину его плеч, силу рук, узкую талию. В неясном свете она видит многочисленные шрамы на его торсе, разных размеров, застарелых и более свежих, с еще розовой, едва затянувшейся кожей, и покрывается мурашками от понимания того, через что он прошёл — через ужасы войны и касания смерти.
Торопится выполнить его волю и смывает кровь с бедер, чувствуя неприятно тянущую боль при каждом шаге. От этого ведь не умирают? Жаль, что она не разговаривала об это с мамой, искренне считая, что отношения между мужчиной и женщиной должны оставаться в тайне. Даяна не представляет, что делать дальше, поэтому стоит на месте, ожидая дальнейших указаний и больше всего мечтая покинуть спальню повелителя, спрятаться от его острого бездушного взгляда где-нибудь в закоулках замка. Но, как назло, он призывает ее подойти, и она бесшумно выполняет его приказ, встаёт у постели, густо краснея от наготы господина.
— Сними это, — он указывает рукой на ее одежду и лениво следит за тем, как она снимает с себя прозрачную ткань, как ее белоснежная кожа покрывается мурашками и яркие соски заостряются, превращаясь в тугие горошины. Он знает толк в женских изгибах и, даже устав от них за последние дни, находит тело Даяны красивым и совершенным. Впрочем, юность не может иначе, пока свежа кожа, упруга грудь, плосок живот. Пока девственное полотно не испорчено синяками от грубых мужских рук, не усыпано ссадинами и засосами, не сломлено тяжелым трудом.
Повелитель хлопает ладонью по постели, призывая Даяну лечь и, как только она делает это, наваливается сверху, впечатывает в мягкие перины весом своего тела. Ему нравится считывать ее эмоции, поэтому он безотрывно смотрит в ее лицо, сжимая аккуратную податливую грудь, лаская живот, касаясь золотистых завитков между ног. Он видит, как трепещут ее ресницы и как меняется дыхание, когда он проводит пальцем по самому сокровенному. Ласкает, вовсе не для того, чтобы доставить ей удовольствие — ему все равно, но для собственного удобства — скользить в ней будет намного проще. Сердце маленькой рабыни пускается в галоп, и, не понимая реакции своего тела, она изумленно распахивает глаза.
Попадает под пристальный взгляд господина и краснеет от стыда, но краска тут же спадает, когда он, качнув бедрами, проникает в нее. От его сдержанности не остается и следа, и Даяна закусывает губу, чувствуя саднящую боль и не зная, как спрятаться от этого пристального стылого взора, от которого сложно дышать. Будто повелитель не просто имеет ее тело, но собирается влезть в душу, будто он уже ее прочел, понял, привязал. Но он действительно прочел и, чем больше он смотрит в ясные, пылающие чистотой и искренностью глаза, тем больше хочет погасить этот свет, растоптать его, стереть правдой: мир состоит из тьмы и крови.
Он увеличивает темп, злясь на глупую рабыню, которая даже не скрывает, что ей неприятно, и входит размашисто, грубо, вколачиваясь на всю длину и, наконец, замечая, как в ее взгляде гаснет эта глупая, неуместная в его мире надежда. Как она заменяется на агонию и Даяна морщится, пытаясь хотя бы отстраниться, но делает хуже — он нажимает на разведенные ноги, открывая ее еще шире, и продолжает вбиваться, пока в уголках ее глаз не скапливаются слезы и она не отворачивается, сжав покрывала в кулаках и пряча от него свою боль.
Коул кончает, густо и обильно, марая низ ее живота в своем семени и оставляя ее в покое. С громким выдохом ложится на спину, слушая гулкий стук сердца в груди и ощущая клокочущее в нем раздражение. Все же лесть и притворство опытных наложниц ему ближе.
— Пошла прочь, — приказ сух, равнодушен, он молча наблюдает за тем, как Даяна встает с кровати и, нагнувшись, надевает на себя бесполезную одежду. Ее трясет от страха, потому что она понимает: он остался недоволен ею и может наказать, но король не произносит больше ни слова, все продолжая смотреть вслед уходящей, пошатывающейся то ли от слабости, то ли от волнения девушке. И, как только она выходит в коридор, евнух, все это время стоявший у двери, заглядывает в ее лицо и бледнеет от дурного предчувствия.