— Что он сказал?
— Ничего, — Даяна мотает головой, а сама едва сдерживает слезы, на что евнух подозрительно щурится, хватая ее за предплечье и подталкивая вперед.
— Ну раз ничего, возвращайся вниз, там еще много голодных мужчин. Пошевеливайся, — от его слов сердце замирает, и Даяна судорожно продумывает, как же ей спастись. Она больше не выдержит этих проклятых движений внутри. Почти дерзко уклоняется от его хватки и, смотря в его лицо, чуть ли не проглатывая язык от волнения, говорит о том, что на эту ночь он освободил ее от обязанностей. — Ты врешь мне, наглая рабыня? Он же ничего тебе не сказал.
— Ничего, кроме этого. Сказал возвращаться к себе. Можешь спросить у него, я не вру, — евнух косится на дверь в покои повелителя, затем смотрит на Даяну, и между плохим настроением короля и возможной ложью наложницы выбирает последнее. В конце концов, лучше подстраховаться, вдруг она говорит правду и повелитель действительно приказал ей возвращаться к себе. Не дай-то бог нарушить его волю. А выпившие воины обойдутся и без этой девчонки.
— Пошли, но знай, если ты соврала, я с тебя три шкуры спущу. Лично.
Даяна с облегчением выдыхает и, как многие из использованных рабынь, идет в свою тесную комнатку, чтобы пережить-передумать, чтобы остаток ночи раз за разом вспоминать лицо господина и наполненные стылой злостью глаза, чтобы украдкой помолиться богу и попросить у него сил, ведь она отчаянно хочет жить.
Глава 4
Замок затихает внезапно, скоротечно: бесконечные вереницы повозок покидают город, воины, распущенные по домам, уставшие от бесконечных войн, насытившиеся вином и женщинами, уезжают к своим семьям, с улиц исчезают заезжие артисты и торговцы, за время праздника набившие карманы золотом, а оставшиеся в замке постепенно возвращаются к привычной жизни. Они облегченно выдыхают, зная, что такая вакханалия повторится не скоро, и хотя бы немного расслабляются, потому что теперь можно спокойно спать ночами и не боятся попасть под горячую руку подвыпивших воинов, которые, потерявшись в реальности, представляли себя на войне и частенько нахлобучивали шеи бедным слугам.
Зализывают раны и наложницы, потасканные, уставшие, некоторые из них, лишившиеся привлекательности и здоровья, отпускаются с миром, а тем, кто может пригодиться в замке, находят обязанности, чтобы они не зря ели хлеб господина. Даяна остается при дворе и довольно быстро привыкает к распорядку — подъем с горланящими на улице петухами, работа на кухне до позднего вечера и сон, от усталости крепкий, здоровый. Она подстраивается под жизнь в замке и, наблюдательная от природы, примечает некоторые мелочи. Например, для того, чтобы избежать случайных встреч с дворцовыми стражниками, нужно успевать спуститься вниз до того момента, когда лучи солнца коснутся черной башни: а чтобы главная кухарка не ворчала и, не дай бог, не отстегала ее плетью, надо держать язык за зубами и на все ее придирки послушно кивать головой. За две недели, что Даяна живет в замке, она узнает некоторые сплетни и больше всего опасается изуродованной девушки, которая иногда встречается на ее пути. У нее злой насмешливый взгляд и длинный шрам от уха до уха, навсегда испортивший красоту. Она редко разговаривает, предпочитая показывать знаки и не мучая себя словами, потому что отрезанный наполовину язык издает булькающие, непонятные звуки. Ее избегают многие из рабынь и даже строгая кухарка никогда не поднимает на нее голос.
Иногда Даяне кажется, что эта странная девушка следит за ней, потому что внутреннее чутье не обманешь: их встречи бывают в самых неожиданных местах и вряд ли настолько случайны. Единственное, что успокаивает, — Леда никогда не проявляет агрессии, она просто смотрит, смотрит так, будто что-то знает, и Даяна думает, что она догадывается об ее обмане той ночью, когда она солгала Кассию и вместо того, чтобы развлекать воинов, спряталась в своей комнатенке. Она боялась раскрытия обмана первую неделю, а потом поняла, что Кассий, как и король, вовсе про нее забыли. И это, на фоне произошедших событий, кажется подарком судьбы. Даяна исправно выполняет свою работу, ни на что не жалуется и не ропщет, только ночью, скрывшись в темноте комнаты, молится еще более отчаянно: она не может привыкнуть к витающему запаху смерти, как не может смотреть на распятые на крестах тела, слышать разносящиеся со двора крики — провинившихся не жалеют и секут кнутами, порой превращая их спины в кровавое месиво. Ей, выросшей в безграничной любви родителей, этот замок кажетя преисподней, где заправляет сам дьявол.