— Еще мгновение, — Энэй целует костяшки ее пальцев, разглядывая красивое лицо, замечая, как приоткрываются ее губы и как она еще больше хорошеет от чистых эмоций. Будто светится, поражая бездонностью глаз. — Что он сказал тебе, Даяна, там, за столом? — от этого зависит может ли Энэй так просто касаться ее, и Даяна открывает рот, чтобы ответить, как в коридоре раздаются шаги. Звуки замирают, и язык прилипает к нёбу от страха. Даяна хочет как можно скорее убежать от Энэя, но он, подкованный хитростью и заранее знающий, что ей не успеть, толкает ее к двери и без спроса, внезапно, прижимается к ее губам. Целует, впечатывая в себя и с легкостью закрывая своей высокой фигурой маленькую рабыню, затихшую в его объятиях. Пусть проходящий человек думает, что страсть застала его с одной из многочисленных девушек. Здесь это привычно. Он старается скрыть как можно больше деталей, поэтому заключает голову Даяны в ловушку из своих ладоней.
И она не сопротивляется, отвечая на поцелуй и испытывая противоречивые чувства: страх и изумление — этот поцелуй ей нравится тоже, от него, несмотря на деликатную ситуацию, разливается тепло по венам.
Шаги затихают, а Энэй, ощущая желание владеть ею, рукой следует по ее талии, до ягодицы, которую крепко сжимает.
— Милорд... — Даяна приходит себя первой, она упирается в его грудь руками и, глядя в черные, как сама ночь, глаза, мотает головой. — Не надо.
Энэй выдыхает, шумно, и проводит ладонью по лицу, приходя в себя, осознавая как близко был от ошибки.
— Так что? Что он сказал?
— Что хочет, чтобы я станцевала перед ним этим вечером, — она говорит шепотом, а для Энэя ее слова подобны громовому голосу военного горна, призывающего солдат на битву. Он склоняет голову, сжимая челюсти, напрягаясь в плечах, а потом делает несколько шагов назад, смотря на растерянную рабыню с болью. Почему она? Из сотен девушек, которые находятся в замке...
Потому что за ее плечами крылья, а Коул любит их обрезать.
Энэй смотрит по сторонам, чтобы коридор был пуст, и отпускает Даяну, задыхаясь в едком разочаровании — пока повелитель заинтересован в рабыне, она для него недоступна. Вот только сложно с этим смириться, когда в сердце загораются первые искры — предвестники пожара, когда тонкие ростки сомнений пробиваются сквозь затвердевшую почву, оплетая сердце, вызывая еще большие муки совести.
Глава 5
Он сегодня другой, не такой суровый как в первую их встречу, скорее задумчивый, отрешенный, поэтому зашедшая в покои Даяна робко склоняет голову и старается не привлекать внимание. Перед тем как опустить взгляд она лишь замечает легкий кивок головы повелителя, после чего сопроводивший ее до покоев Кассий уходит, оставляет их в гнетущем напряжении, от которого леденеют ладони. За окнами завывает осенний ветер, гудит в дымоходе камина, где дотлевают угли, и, кажется, пробирается в комнату, скользя по полу холодным дыханием, и Даяна не вовремя думает о том, что приходит пора собирать урожай. Скоро землю скуют первые заморозки, поэтому ее родителям придется не сладко — лишившись единственной помощницы им будет тяжелее подготовиться к зиме. Она вспоминает и то, что после окончания полевых работ в их деревне проходит праздник, люди провожают осень и благодарят землю за урожай. Они разжигают огромные костры и, распивая сладкое, разбавленное водой вино, веселятся до полуночи, танцуют, кружат хороводы. Она танцевала тоже, когда-то, но вряд ли станцует вновь, потому что слишком отчетливо гнетущее чувство внутри.
— Подойди, я хочу тебе кое-что показать, — ровный голос Коула осекает воспоминания, и Даяна послушно подходит к сидящему за столом королю. Он не поднимает головы, продолжая заниматься своими делами, и Даяна украдкой подсматривает за его манипуляциями. Отточенные ритмичные движения руки, металлический звук и на наконечнике стальной стрелы появляются зазубрины. Он делает это легко, даже красиво, но, зная, что его руки создают смерть, Даяне становится не по себе. — Знаешь, для чего эти насечки? — наконец, Коул поднимает голову, показывая ей стрелу, и Даяна прикусывает губу, внимательно разглядывая трехлепестковый наконечник. Она пожимает плечами, совершенно не разбираясь в тонкостях, а повелитель проводит по нему подушечкой большого пальца и кладет стрелу к остальным, дополняя смертельную коллекцию еще одной любимицей. — Когда наконечник имеет такие зазубрины, стрелы приобретают не только проникающую способность. Они входят в тело, а при попытке их достать, разрывают мышцы, оставляя после себя рваную, долгозаживающую рану. Если предварительно смочить их в нечистотах или воткнуть в землю, человек обречен. Он умрет не от потери крови, но от лихорадки, — поясняет король, замечая, как Даяна хмурит лоб от непонимания. Он полу-разворачивается к ней, твердо разглядывая ее лицо, и Даяне кажется, что из всего оружия, которое она знает, взгляд господина можно сравнить с лезвием бритвы, той самой, которой Кассий заставил ее убирать волосы в подмышках. Он такой же острый и опасный, одно неловкое движение, слово, и на теле появится тонкая полоска рассеченной плоти. — Тебе нравится?