Коул встает, обходя рабыню и собираясь помыть руки, а Даяна растерянно смотрит ему в спину, не понимая, что он имеет в виду.
— Что нравится?
— Оружие. Что-нибудь из всего этого? — он показывает на стену, вытирая руки, и Даяна переводит взгляд на его коллекцию, удивляясь неуместности вопроса. Разве то, что несет с собой смерть, может нравиться? Куски стали, пусть и искусной работы. Холодные, беспощадные, злые. Слезы женщин, детей, кровь и боль.
— Нет, мой повелитель, — она не знает, вызовет ли ярость ее ответ, но между правдой и ложью выбирает первое. Его брови слегка изгибаются от удивления, и Коул иронично кривит губы. Она первая из наложниц, кто не испугалась сказать правду. Женщины далеки от войны, потому что это противоречит их природе. Они созданы, чтобы дарить жизнь, а не обрывать ее, и тем не менее каждая рабыня изображала восхищение, когда он задавал им тот же самый вопрос.
— Почему? Разве тебе не нравится столь искусная работа? Само явление того, что все это создал человек. Своим разумом, своими руками. Продумал каждую деталь, выковал каждый дюйм, добился совершенства.
— Но ведь все это создано для того, чтобы забрать жизнь... — Даяна вновь пожимает плечами, а потом стыдливо опускает голову, потому что в изгибе губ повелителя вновь появляется ирония. Что значит жизнь, когда объятия власти намного крепче, нужнее, приятнее. Вряд ли глупая наложница сможет его понять. Не сможет, так же, как не сможет почувствовать вкус победы, тяжесть золота, аромат чужих земель; не увидит бескрайность океана и высоты гор; не ощутит восторг от осознания того, что перед тобой склоняются целые народы. Коул становится задумчив, будто оказавшись там, на пике славы, а потом переводит стылый взгляд на Даяну, до сих пор смотрящую в пол, себе под ноги.
— Жизнь — ничто, Даяна из Саундора, запомни это. Так же, как запомни и то, что я больше всего ценю в людях: преданность и честность. Это касается каждого, в том числе рабынь. А теперь станцуй для меня, — он небрежно машет рукой, возвращаясь на стул, и, вытянув ноги, полуразвалившись на нем, впивается в маленькую рабыню тяжелым взором. Даяна хочет сказать насчет музыки, но, заметив мрачное настроение хозяина, не решается, сначала неловко покачивает бедрами, а потом, мысленно напевая себе мелодию, начинает танцевать. Почти так же, как танцевала в тот злополучный день, только более эротично, потому что Кассий строго наказал усладить короля, ибо после трапезы он был в дурном расположении духа, был молчалив и хмур, словно тяжелые думы коснулись его головы.
Даяна порхает, грациозно изгибаясь и взмахивая руками, и Коул следит за каждым ее движением: за тонкими запястьями, мелькающими в момент поднятия рук, за волосами, что вспыхивают золотом при повороте голове, за изящными щиколотками. Он внимательнее вглядывается в ее лицо и впервые ловит себя на мысли, что видит перед собой не только красивое женское тело, но живого человека, с мыслями и чувствами. Они написаны на ее юном лице, мелькают оттенками: волнение, страх, вдохновение, любопытство. Ее щеки начинают гореть и дыхание становится поверхностным, рваным, отчего яркие губы приоткрываются и грудь поднимается и опадает, вторя вдохам. Она наполняется светом, и повелитель, следуя внимательным взглядом за точеной фигуркой, осознает, насколько хрупко ее тело и насколько хрупка ее жизнь, которая теперь находится в его руках, стоит только крепче сжать белую шею, и ее свет померкнет, оставит его во мраке, к которому он привык.
— Достаточно, — он обрывает ее танец внезапно, и Даяна, глубоко дыша, замирает. — А теперь покажи мне, чему ты научилась живя в моем замке, услаждая моих воинов, — при этих словах ее грудь замирает, и Даяна нервно облизывает губы. Чему она могла научиться, когда не была ни с кем, кроме самого повелителя? — Почему ты замешкалась? — он подозрительно прищуривается, и она, боясь раскрытия обмана, ощущая дыхание пропасти под ногами, подходит к повелителю и становится перед ним на колени. Смотрит вниз, на его кожаные сапоги, и судорожно придумывает, как бы ей выкрутиться и не будет ли еще хуже, если к обману добавиться еще и хитрость. Этой заминки хватает, чтобы всколыхнуть в Коуле мнительность, и он резко склоняется над ней, впиваясь в ее подбородок пальцами. — Не вздумай лгать мне, Даяна, иначе я линчую тебя на площади, — он думает, что сейчас узнает о ее связи с Энэем и подтвердит свои догадки, но вместо этого Даяна поджимает губы и ее глаза наполняются слезами, которые она старается сдержать.