Она стонет, когда он проникает в нее двумя пальцами, имитируя толчки, от которых низ живота наливается напряжением, тяжестью, и бесстыдно выгибается, подставляя себя под ласки. На все плевать и, кажется, она проваливается во мрак, становясь отражением своего хозяина, испорченного, грязного, аморального, она увязает с головой, просто живя одним желанием испытать наслаждение, которое приходит с ее громким стоном и волной осознания — они же здесь не одни. Даяна утыкается в шею короля, скрывая слезы позора, а Коул, проведя влажную дорожку по ее бедру, убирает руку. Поворачивается к другу, не успевшему отвести взгляд от тела желанной женщины, и видит на его лице то, что никогда не видел ранее. И он не знает, как это объяснить, но что-то похожее на восхищение, обожание, любовь?..
Кажется, ему все ясно.
— Можете идти, — в груди черствеет за мгновение, и, пока за ними закрываются двери, Коул сидит в абсолютном молчании, до сих пор сжимая в объятиях тело маленькой рабыни. Он слышит частый стук ее сердца и думает о том, что люди придают слишком большое значение этому органу. Говорят, там рождается и умирает любовь, глупое чувство для глупцов. Его друг никогда не был глупцом, но с появлением Даяны может стать им. Ярость настигает внезапно, и Коул грубо скидывает Даяну с колен. Она вскрикивает, вытягивая руки назад, но все равно приземляется на пол неудачно. От резкой боли в плече темнеет в глазах, и Даяна морщится, пытаясь выпростать руку из-под себя. Глаза наполняются слезами, и лицо перекашивается от агонии, когда король подходит к ней и ставит ногу на ее грудь, ощутимо надавливая и вынуждая Даяну вцепиться в нее свободной рукой, чтобы ослабить нажатие.
Всего одно движение и хрупкие кости треснут, проткнут то самое сердце, о котором сложено много песен.
— Что в тебе такого Даяна из Саундора? — он знает ответ на свой вопрос, так же, как знает и то, что не убьет ее, не сможет отдать ее в руки смерти. Слишком рано. Смотрит на нее сверху вниз, чуть ли не брезгливо, а Даяна не понимает его вопроса, да и обращен он не к ней. — Запомни, твой свет погубит тебя.
Она пытается сделать глубокий вдох, потому что от нехватки кислорода перед глазами меркнет, и, уже не надеясь на милосердие, вымученно шепчет:
— А вас погубит ваша тьма, мой повелитель.
Уголок его губ дергается и он сжимает челюсти от злости, отчего на скулах проступают желваки. Все же убирает ногу и, кинув презрительный взгляд на распластанную рабыню, уходит, приказывает попавшемуся на дороге Кассию убрать ее прочь, выкинуть в темное крыло наложниц, где ей самое место. Запереть в комнате, замуровать, что угодно, лишь бы он не видел и не слышал ее, забыл шелест ее голоса и оброненную ею фразу.
Глава 8
Она жалеет себя первые тря дня, а потом ее отпускает — слезы высыхают, постоянная боль в плече будто врастает, становится одним целым с каждым движением, с каждым вдохом. Она свыкается с ней настолько, что учится спать сидя, прижавшись спиной к прохладной стене, которая хоть как-то успокаивает ноющее плечо, боль от которого разрастается по всему телу, превращая Даяну в сплошную оголенную рану. Она ищет ответ на главный вопрос: что она сделала, где оступилась? И не может его найти, раз за разом прокручивая тот вечер в памяти. Может, повелителю не понравилось ее бесстыдное поведение? Или же он ожидал, что она доставит ему удовольствие после? Она бы доставила, обязательно, но он сжимал ее в стальных объятиях и не давал даже пошевелиться. Она вспоминает его лицо в тот момент, когда он навис над ней, поставив на ее грудь ногу, и непроизвольно дрожит, потому что в его глазах было столько мрака, столько злости и ненависти, что можно было задохнуться, и вовсе не от давления его ноги.
Даяна помнит и бледное лицо Кассия с трясущимися губами, кажется, он также не понимал, что случилось, просто вел ее в свою комнату и приказывал никуда из нее не выходить, даже носа своего не высовывать. Он говорил что-то про платья, которые теперь не пригодятся, и давал указания Леде присматривать за ней до тех пор, пока повелитель не решит ее судьбу. Проходит время, а он не решает, поэтому Даяна свыкается со своим положением, почти принимает мысль о смерти и молит бога об одном, чтобы ее смерть была не такой мучительной, как у распятых на крестах людей. Она не живет — существует, почти ничего не съедая и совсем забыв, что значит нормальный сон, правда, иногда усталость берет свое, и она проваливается в полудрему, чтобы потом, неловко повернувшись во сне, резко из него вынырнуть, закусить край одеяла зубами и попытаться хотя бы не закричать.