На пятый день она уже мало напоминает ту самую Даяну, девочку, наполненную светом и желанием жить, она равнодушно наблюдает за тем, как Леда приносит ей еду и, поставив поднос на широкий стул, садится напротив. Смотрит на нее не с жалостью, но с раздражением и злостью.
"Ты совсем ничего не ешь".
— Не хочу, спасибо, — Даяна пытается улыбнуться, но не получается, и в голове странно шумит, словно завывает ветер. — Ты знаешь, где Энэй?
"Повелитель отослал его в казармы, тренировать солдат. Говорят, он планирует новый поход, поэтому воинам нельзя расслабляться", — Леда берет в руки гребень и, встав, начинает расчесывать длинное золото распущенных волос рабыни, сегодня утром она принесла воды, чтобы помыть Даяну, и с трудом, но помогла ей это сделать.
— Разве ему мало крови?
"Не знаю, насытиться ли он когда-нибудь властью, — Леда пожимает плечом, заплетая волосы в свободные косы, поправляя платье и по неосторожности задевая руку Даяны, которой она старается не двигать. Девчонка глухо вскрикивает, закрывая глаза, прикусывая губу, а Леда опускается перед ней на корточки, обеспокоенно заглядывая в бледное осунувшееся лицо. — Тебе нужен лекарь, так больше не может продолжаться. Я приведу."
— Даже не думай — Даяна шепчет, боясь не гнева короля, наплевавшего на нее и вычеркнувшего из своей жизни, но недовольства Кассия, который ясно дал понять: теперь она находится в опале и если хочет остаться в живых, должна быть тише воды, ниже травы. Чтобы даже напоминание о ней не пролетало по замку. — Скоро пройдет, сегодня мне уже легче, правда, Леда, — все же выдавливает из себя благодарную улыбку и тянется за едой, хоть аппетита совершенно нет, но от сурового взгляда Леды становится неловко. — Почему ты так смотришь на меня?
"Потому что в тебе нет ни капли ума, вот почему".
Даяна удивленно изгибает брови, а Леда выпрямляется, в свойственной ей манере вскидывает подбородок, будто перед ней сидит не полуживая наложница, а дородная кухарка, вновь решившая с ней поспорить.
"Будь в тебе хоть толика мозгов, ты бы не просиживала здесь жизнь, жалея себя несчастную и строя из себя страдалицу. Мне смотреть на тебя противно. Ты могла бы быть в верхних покоях, задаренная дорогими подарками, имеющая собственных слуг, а ты даже не смогла поймать шанс, воспользовавшись интересом повелителя. Все, что от тебя требовалось, давать ему то, что он хочет, молчать, быть покорной, исполнять желания, и тогда ты была бы на месте этой гордячки Самиры! Ни одна простая наложница на моей памяти не была с ним более одной ночи! А тут какая-то деревенщина с глазами испуганной лани, — Леда всплескивает руками, на самом деле так не думая, но уже не зная, как разбудить в смирившейся Даяне жизнь. Она знает короля как никто другой и знает цену ошибок тоже. — Будь хитрее, Даяна, дай ему понять, что он бог для тебя, что он твой мир. Наш король ничего не любит так, как власть, так позволь ему владеть тобой полностью и абсолютно. Выкинь из головы Энэя, чтобы господин даже дыхания твоих сомнений не чувствовал".
— Причем тут Энэй? — Даяна хмурится, сдерживая слезы обиды, поджимая губы, а Леда продолжает:
"Я видела, как он на тебя смотрит, не думай, что король такой дурак и не видел то же самое. И дело не в тебе, бывало, он отдавал ему понравившихся наложниц, но дело в дружбе и преданности, которая может пошатнуться. Не давай Энэю надежду, так ты погубишь и себя, и его", — Леда шепчет, как всегда невнятно, но за последние дни Даяна научилась ее понимать, и резко замолкает, когда дверь в комнату открывается и на пороге появляется сам Касссий. Он кидает загнанный взгляд на нее, затем на Даяну, и говорит, что повелитель немедленно желает видеть маленькую рабыню. Он не представляет, как вернуть наложнице былую красоту, на это нет времени, поэтому щипает ее за щеки, пытаясь возродить румянец, принюхивается, не пахнет ли от нее, заглядывает в рот, чисты ли ее зубы. Он помогает ей встать и просит потерпеть, говорит, что господин не намерен проводить с ней ночь, и, скорее всего, просто скажет свое решение. В его трусливой душе рождается жалость и страх: ему жалко юную наложницу, которая едва начала жить, но страх за собственную шкуру сильнее, и он умоляет ее поторопиться, дабы не вызвать гнев господина. Он провожает ее до покоев, поддерживая под руку, и, поклонившись королю, встает чуть позади, пока Коул не отправляет его восвояси.