"Скоро, совсем скоро. Сейчас".
— Своего сына... — она не успевает закончить, как стремительное движение обрывает ее на полу-слове.
Голова с седыми прядями, с вплетенными в жесткие волосы украшениями, разбрызгивая кровь вокруг, делает несколько оборотов, а затем, в последний раз покачнувшись, застывает, вперивается в потолок помутневшими остекленевшими глазами. Тело, лишенное мыслей, несколько мгновений продолжает стоять на месте и, будто очнувшись, пробудившись от легкого сна, заваливается назад, скрывается под ворохом истлевшей ткани, и только грязные нагие стопы с затвердевшей, как подошвы, кожей да кровавое месиво шеи виднеется из-под убогих лохмотьев, о которые повелитель брезгливо вытирает меч.
— Глупая старуха, — мышца на его скуле дергается и он подает знак воинам, что пора продолжать веселье, и они продолжают, насадив отрубленную голову на древко копья и с этой минуты начиная новую эру — эру своего короля, великого Коула Дорра, не подозревающего, что старая ведьма, пленница долины теней, никогда не ошибалась в предсказаниях.
Глава 1
Она с присущим ребенку любопытством наблюдает за тем, как в молитве безмолвно шевелятся губы матери, как трепещут ресницы, когда в смирении перед богом она прикрывает глаза, как мокрые дорожки от слез прочерчивают бледные, впалые щеки, а потом, крупными каплями скапливаясь на подбородке, под собственным весом падают на грудь и впитываются в холщовое, изъеденное временем и бедностью платье. Мама сильнее сжимает сложенные в молитвенном жесте руки и всхлипывает, целуя простенький деревянные крест, который после прячет на груди и, наконец, поворачивается к Даяне, встрепенувшейся от неожиданности, что ее застали за подглядыванием. Она, несмотря на застывшие от холода руки и урчащий от пустоты желудок, склоняет голову, копируя позу матери и пытаясь повторить слова, которые только что доносились до нее шелестом. Она не видит в этом шелесте никакого смысла, потому что сколько бы она не стояла на коленях, сколько бы не просила бога о помощи, в ее маленькой и несчастной жизни ничего не менялось: так же хотелось есть, особенно ночью, когда, прижавшись к иссушенному телу матери, она вслушивалась в размеренный стук родного сердца.
— Пора спать, Даяна, — мама слегка улыбается, проводя ладонью по взъерошенным волосам малышки, а потом оборачивается на звук шагов, встречая своего мужа понимающим взглядом. Она, пошатываясь от слабости, поднимается на ноги и помогает подняться Даяне, вцепившейся в ее подол худенькими полупрозрачными ручонками. Глаза слезятся от прокопченного воздуха и в наступившей тишине раздается треск смоляной лучины, которая скудно освещает комнату и впалое посеревшее лицо главы семейства. — Выпей воды и ложись спать, я скоро приду, — Даяна послушно подбегает к постели, косясь в угол, где на невысокой скамейке лежит сверток, и залезает на кровать, тут же закутываясь в тряпье и вновь возвращаясь взглядом в проклятый угол. Лишь сегодня утром лежащий там сверток был ее младшей сестренкой, он громко плакал, поначалу, а потом пробегающие дни делали этот крик слабее и слабее, тише и тише, пока он не заменился на отчаянный крик матери и беззвучный отца. В тот момент, сама того не осознавая, она впервые столкнулась со смертью, хоть не раз уже о ней слышала: в их землях она стала частым гостем, пришла вслед за палящим солнцем, которое иссушало урожай несколько лет подряд, прилетела на крыльях крупных прожорливых жуков, скрывавших за собой небо.
Не удержавшись, метнув быстрый взгляд на разговаривающих шепотом родителей, Даяна бесшумно сползает с постели и подходит к свертку. Осторожно, будто боясь потревожить хлипкий сон, убирает с лица ребенка лоскут ткани и всматривается в очертания маленького лица: острый нос, бескровные губы, глаза, закрытые навечно. Поддаваясь порыву, Даяна касается высокого лба пальчиком, затем тычет им в скулу, шею, плечо. Не понимает, почему маленькая Альва такая холодная и тугая, и обхватывает ладонью маленькую ручку, сжимая ее и хмурясь еще больше. Она точно помнит, что утром она была другой: мягкой, теплой, знакомой, а сейчас будто тронутая льдом и чужая, не их малышка Альва.
Тяжелая ладонь опускается на плечо Даяны и в следующую секунду она оказывается прижата к груди отца, который как-то нелепо и неумело целует ее в висок, отчего-то оставляя на коже мокрые следы.
— Больше нельзя ждать, Эбби, мы не переживем этой зимы, — отец со своей ношей усаживается на скамью и, расставив широко ноги, устраивает дочь поудобнее на коленях. Позволяет ей перебирать завязки рубахи, пока Эбби подбадривает огонь еще одной лучиной. — Лорд Саймон не сможет прокормить свой народ, говорят, в его замке не осталось даже крыс, ни то что лошадей. Люди уходят за перевал, в земли Ламбера Дорра. — Эбби кивает, а сама истекает сомнениями, потому что земли Дорра далеко, так далеко, что они вряд ли доберутся до них в этой жизни, тем более ослабшие от голода, тем более на границе холодов. Она рефлекторно тянется к нательному крестику, будто ища в нем силы и поддержку, и смотрит на полусонную, согретую теплом объятий Даяну. Понимает ли она, что ее ждет? И что голодная смерть в стенах родного дома ничуть не лучше смерти в изматывающей дороге? — У нас есть шанс, Эбби, у нее есть шанс, — мужчина имеет в виду малышку, с трудом веря в собственные силы, и несколько секунд молча смотрит в лицо притихшей жены. Ее красоту не смогли стереть ни нужда, ни голод, но сможет забрать смерть, если они не примут решение.