Она танцует в нескольких шагах от него, и, будто только сейчас вспомнив о Даяне, он протягивает ей полный кубок вина.
— Выпей, — Даяна делает маленький глоток, удивляясь крепости напитка и не понимая, как король, пьющий его всю ночь, остается трезвым. Кажется, ей хватило одного глотка, чтобы в голове предательски зашумело. — До дна, Даяна из Саундора, — он приказывает, и ей приходится претерпеть горечь, выпить все до капли, показать ему пустой кубок. Она хочет поставить его на пол, но отчего-то ее поводит, и кубок падает, откатываясь куда-то в сторону. Она провожает его затуманенным взором, а потом резко выдыхает, потому что король неожиданно запрокидывает ее голову и целует, глубоко, по-собственнически. От этого ее голова кружится, становится легко, приятно и Даяна стонет, когда он запускает руку в лиф ее платья и, нащупав затвердевший сосок, ласкает его, прокручивает между пальцев.
От проклятого вина она не чувствует стыда, даже тогда, когда король отпускает ее и, притянув танцующую наложницу за талию, что-то шепчет ей на ухо, откровенно оглаживая упругие ягодицы, целуя просвечивающую через ткань грудь. Она кивает и для чего-то становится перед Даяной на колени, вынуждая ее отклониться назад, вопросительно взглянуть на хозяина, оперевшегося локтем о подлокотник трона и наблюдающего за ними.
— Ты напряжена, она поможет тебе расслабиться, — он делает великодушный жест рукой, и наложница, приблизившись к Даяне вплотную, обхватывает ее губы своими, мягкими, нежными. Все как в тумане и хочется сбросить морок, чтобы спастись, чтобы не увязнуть в грязи и похоти, окружающих ее, но страх перед королем сильнее, она несмело отвечает на поцелуй, признавая, что он ей приятен, так же, как и ласковые пальцы на груди, животе. Она не замечает, как девушка высвобождает ее грудь, стянув платье вниз, лишь запрокидывает голову, ощутив теплые губы, обхватившие сосок. Даяна открывает глаза, всматриваясь в качающийся над ней потолок, а потом зажмуривается, представляя, как он падает на них, скрывая под слоем камня все грехи, в которых они безжалостно тонут. Ей стыдно. Ей хорошо. Она послушно разводит ноги, когда мулатка нажимает на ее колени, и хватает ртом воздух, впервые ощущая на своей плоти нежность языка. Это запредельное удовольствие, и Даяна падает, на самое дно, забываясь, превращаясь в отражение своего аморального хозяина. Она подстраивается под ритм, опираясь о вытянутые за спиной руки, и оказывается в плену поцелуев Коула, проталкивающего язык глубже, имитируя им толчки, целуя жадно, властно. Он хочет, чтобы свет в ней погас, замарался, чтобы в ее красивых наивных глазах остались только похоть и раболепие.
Он смотрит в ее лицо, прекрасно зная каждую черту, каждый оттенок эмоции, рождаемый удовольствием, поэтому ожидает этого мгновения с одержимым желанием. И наложница, чувствующая напряжение Даяны, хочет подключить пальцы, но Коул вовремя замечает и резко наставляет меч к ее запястью, запрещая, не желая даже думать о том, что кто-то кроме него будет в ней.
— В ней могу быть только я... — он шепчет, и темнокожая рабыня убирает руку, продолжая ласкать Даяну языком, доводя ее до исступления, заставляя дрожать от волны наслаждения. Даяна протяжно стонет и ошарашенно распахивает глаза, падать было не больно, даже приятно, но сейчас, вернувшись на землю, она заживо горит, уже от стыда. В уголках ее глаз скапливаются слезы и она стыдливо сводит колени, обнимает их и прижимает к груди, прикрывая раскрасневшееся лицо руками. Она лишь замечает, как ласкавшая ее девушка становится на четвереньки перед повелителем, и он, подняв подол прозрачной туники, входит в нее, подчиняя по-животному грубо и несдержанно.
— Господи, я не такая, не такая... — она шепчет, мотая головой, не понимая, как так получилось? Как она смогла так быстро забыть все святое, что взращивали в ней с детства, чему она училась у бога? Она прячет слезы, вытирая их тыльной стороной ладони, а потом чувствует на себе горячее касание, непонимающе вскидывает голову и рассматривает хаос перед собой. Морщится, словно ее ударили кнутом, и густо краснеет, разглядев в толпе Энэя. Он стоит недвижимо, смотря на нее пристально, с жалостью. Он удрученно улыбается, ощущая едкое разочарование: ничего не меняется и люди, накаченные вином, теряют человеческие лица. Лучше бы они умирали на войне, чем прозябали в распутстве и пьянстве.