После полудня становится сложнее — она, не привыкшая к долгой езде верхом, чувствует усталость. Помня советы подруги, Даяна следует за торговым обозом, стараясь не отставать и разглядывая крючковатые ветки кустов и деревьев. По обе стороны дороги лес, едва запорошенный снегом, он налип на широкие лапы елей, которые от сильного порыва ветра покачиваются, скидывают с себя снежное убранство. В такие моменты в глубине темной чащи раздается гул, слышится скрип, и Даяна вспоминает сказки, в которых говорится о лесном боге. Он бывает добр, а бывает не в духе, и тогда он нагоняет страх на путников, водит их за собой, окончательно запутывая, пряча под еловыми иголками дорогу назад. Заводит их в гиблые болота, либо в пасти диких зверей. Даяна не верит в лесного бога, но верит своему, что ограждает ее от опасности.
Она, не спав целую ночь, с трудом борется с сонливостью и, выпрямив спину, смотрит на качающуюся впереди точку обоза. Хочется есть и пить, но она боится не догнать этот обоз после задержки. Иногда им навстречу попадаются повозки, груженные мешками, сеном, иногда проезжают кареты, запряженные двумя лошадьми, но все чаще встречаются одинокие путники, точно такие же, как она. В них нет ничего страшного или подозрительного, и Даяна окончательно расслабляется. Она ничем здесь не примечательна, а ее одежда вряд ли привлечет разбойников. Если все пойдет также гладко, то к ночи она уже будет дома, в объятиях родителей. Она проведет у них ночь день и еще полночи, чтобы на третий день вернуться в замок. Она хотела бы остаться с ними навсегда, но теперь ее место рядом с господином, по крайней мере до тех пор, пока он так считает.
После обеда чувство голода достигает апогея и Даяна решает остановиться, дать передышку лошади и передохнуть сама. Зимой время бежит иначе, темнеет раньше, поэтому Даяна хочет закончить перевал до прихода сумерек. Она сворачивает с дороги, находя подходящее место, и со стоном слезает с лошади. Кости ломит, а между бедер горит огнем. Она едва расхаживается, так затекли ее конечности, и первым делом отдает угощение лошади. Несколько подпорченных яблок и краюху хлеба. Затем, усевшись на опустевшую сумку, съедает свой обед, запивает его травяным настоем и, запрокинув голову вверх, к небу, вглядывается в хмурь небес. Точно такая же хмурь в глазах короля, иногда она темнеет, наливаясь сочностью, особенно в моменты гнева и недовольства, а потом словно разбавляется светом, и тогда, Даяна знает, его сердце оттаивает, прикосновения становятся почти нежными, а руки заботливыми. Но это бывает крайне редко, будто хозяин стыдится этого, не признает само понятие нежности, привязанности, любви к женщине.
Наверное, все великие короли жестоки, суровы и холодны.
Даяна закрывает глаза от усталости, но, потеряв равновесие, резко вздрагивает, мотает головой и, набрав целую горсть мягкого снега, протирает им лицо. Становится лучше, преодолевая боль в теле, она встает и только собирается вскочить на лошадь, как громкие голоса и смех заставляют сердце пуститься в галоп. Не хотелось бы попасть на глаза тем, кому эти голоса принадлежат. Она натягивает шапку по самые брови и прячется за лошадь, надеясь, что идущая по дороге троица просто пройдет мимо. Двое из мужчин идут впереди, а третий, высокий и большой, настоящий громила, чуть позади. Он едва переставляет ноги, явно устав больше, чем остальные, и, судя по его ноше, это неудивительно.