— Я не могу, — Даяна мотает головой, не в силах отвести взгляд от кошмарной картины, и кусает губы, не представляя, как ей справиться с этим.
— Не заставляй короля ждать, — ее толкают в локоть, а затем ощутимо бьют лошадь под ней, отчего та издает звонкое ржание и, игнорируя ослабшие поводья, идет дальше. И Даяна будто отключается, она не сопротивляется, когда стражник спускает ее вниз, крепко берет за предплечье, будто боясь, что она убежит, и ведет к господину бесконечными коридорами. Только каждый шаг становится тяжелее, а перед самой дверью ноги совсем слабеют, так что Даяна почти виснет, дыша глубоко, жадно, будто это последние вдохи в ее жизни. Она прикусывает губу, чтобы отвлечь себя от всепоглощающего страха, и смотрит в лицо воина, который поддерживает ее второй рукой.
Кажется, она видела его раньше. В то утро, когда Энэй бился с ним во дворе.
— Иди же, Даяна, — Брайт шепчет, попутно открывая дверь, зная, что повелитель измотан не меньше, чем маленькая рабыня, и что за все это время он не позволил себе ни минуты сна. Он сказал, что будет ждать их возвращения, и, независимо оттого, вернут они ее живой или мертвой, должен увидеть ее или ее тело сразу, без промедления. Брайт раскрывает двери шире и, склонясь, приветствует господина, который даже не оборачивается на их появление. Он стоит у камина, сцепив за спиной руки, смотря на игры пламени, на искры, что иногда взмывают вверх, пропадают в дымоходе, и думает о том, что настанет момент и это пламя погаснет, превратится в дым, а затем в холод, как и человеческая жизнь. Он слышит ее тихие шаги и сбитое нервное дыхание. На миг прикрывает глаза, отпуская тревогу и ощущая облегчение, которое возвращает сердцу привычный ритм и позволяет сделать вдох полной грудью.
Она жива, и это главное.
Наконец, он поворачивается, обдавая Даяну стылым равнодушным взглядом. Брайт отходит к двери, и рабыня остается стоять посреди комнаты, склонив голову перед своим королем. Грязные свалявшиеся волосы, засохшая кровь в уголке рта из-за разбитой губы, накинутый на плечи плащ, кое-как прикрывающий разорванную рубаху, лоскуты которой выглядывают из полы меховой жилетки. Коул морщится будто его пронзила стрела, та самая, с зазубринами, и сжимает челюсти до скрежета в зубах, понимая, что с ней случилась беда, что кто-то касался этого тела. Его взгляд наливается яростью, и он поводит подбородком, молча спрашивая у Брайта, как далеко все зашло.
Брайт отрицательно мотает головой, и острая боль под ребрами дает о себе знать, отчего повелитель прижимает локоть к боку — это сердце просыпается, скидывает с себя панцирь.
— Посмотри на меня, — проходят секунды, прежде чем Даяна находит смелость поднять голову. Бледная, с распахнутыми яркими глазами, в которых бушует океан страха, ее губы дрожат и вся она будто сжимается, когда господин подходит ближе. Внезапная пощечина сбивает ее с ног, и Даяна едва остается на плаву, она вытирает выступившую кровь на губах рукавом и краем глаза замечает, как Брайт отводит взгляд, напрягается, словно такая жестокость претит ему. — На колени, маленькая рабыня, знай свое место, — голос повелителя тверд и ровен, он смотрит на нее свысока, презрительно брезгливым взором. Его руку жжет от удара, но это не умаляет желания сделать это вновь, чтобы вбить в голову глупой наложницы истину — она не смеет делать ни шага без его воли. Ни вдоха. А здесь целый побег... — На что ты надеялась, когда убегала от меня? Что я не найду тебя?
— Я не сбегала, клянусь вам, мой господин, — она отчаянно шепчет, сводя руки в молитвенном жесте, а потом вспоминая: Коул Дорр мало похож на вселюбящего и милосердного бога. Скорее наоборот. — Простите, я лишь хотела увидеть маму.
— Какая удивительная дочерняя любовь. Увидела? — он издевательски изгибает брови, а Даяна сникает, часто-часто моргая, прогоняя прочь непрошенные слезы. Он не поймет ее любви к родным, потому что любить не умеет, потому что убил собственного брата и всю его семью. Он уничтожает народы, покоряет земли, расплачивается за власть жизнями. — Какая жалость... столь долгий путь... — его голос становится обманчиво мягким, Коул достает из кармана носовой платок и, подойдя к Даяне, вытирает струящуюся из ее носа кровь. Он склоняется, проводя костяшками пальцев по скуле, задевая разбитую губу, подбородок, он обманывает лаской, а потом, с искаженным от гнева лицом, обхватывает ее шею руками и перекрывает доступ к кислороду. Лицо Даяны краснеет, в глазах лопают капилляры, и, кажется, еще одна секунда, как ее шея хрустнет, но нет, повелитель, вдоволь наигравшись, отталкивает ее от себя. Она корчится на полу, наполняя легкие воздухом, пока он подходит к камину и кидает в огонь окровавленный платок. — Если ты скажешь, кто тебе помог, наказание будет не столь суровым.