— Мне никто не помогал, мой король. Я придумала все сама.
— Серьезно? Надо спросить у Леды, кажется, вы сдружились...
— Нет-нет, она здесь ни причем, — Даяна жарко шепчет, опираясь о пол руками и не зная, где найти силы встать. Хочется закрыть глаза и оказаться далеко отсюда, в ледяной пустыне, где ветер переметает снег с места на место, или в пучине океана, проглатывающего корабли. Где нет бездушного взгляда, жестокости, нет крови и нет отчаяния.
— Что ж, раз ты утверждаешь, что тебе никто не помогал, то и наказание ты понесешь сама. За всех. Двенадцать ударов, Брайт, — Коул бросает приговор небрежно, вскидывая подбородок, смотря на ошарашенную рабыню с безразличием. Она бледнеет пуще прежнего, и губы ее теряют краски, почти сливаясь с кожей лица. Трясется от страха, но не молит о пощаде, зная, что король не повернет назад, не проявит сострадание. Не тот человек, чтобы испытывать жалость. А Брайт нервно сглатывает, он кидает быстрый взгляд на хрупкую фигуру наложницы, а затем на повелителя. Хочет сказать, что она вряд ли выдержит и восемь, но не имеет права оспаривать волю самого Коула Дорра.
Он подходит к ней, бережно берет за руки и помогает подняться. Ее лицо бездвижно и глаза полны первобытного ужаса, будто перед ней раскрылись врата ада и сам дьявол приглашает ее зайти.
За ними закрываются двери, и Коул вмиг сникает, от его королевской стати не остается и следа. Он сгибается пополам, опираясь о выступ камина, и тяжело дышит. Рычит, от злости и бессилия, ярости, что разгорается пуще огня, и бьет кулаками по каменной кладке, разбивая костяшки в кровь, заглушая струящуюся по венам боль, от которой мутнеет рассудок. Как она посмела сделать его слабым, обнажить раны? Его друг, его верный Энэй мечется между жизнью и смертью, но именно ее пропажа вызвала в нем разрушающий ураган, от которого он не находил себе места, был готов перерыть весь мир, поднять каждый камень, осушить каждую реку.
Жалкая рабыня, ничто, пыль, одним глупым поступком перевернувшая его мир. Потому что от одной мысли, что ее не станет, что она сгинет в опасной дороге, все внутри обрывалось.
Уже. Оборвалось.
Поэтому Коул выпрямляется, возвращает былое хладнокровие и запечатывает сердце в привычный кокон. Проще не чувствовать, чем гореть в безумии. Нужно гасить пожар в корне, пока он не разросся, не разбушевался, пока не спалил все вокруг дотла, в том числе и его самого. Ни жалости, ни сожалений, каждому по заслугам.
В его комнате спертый воздух — пахнет горькими травами, гниющей плотью и потом. Энэй лежит на кровати, шепча что-то в бреду, метаясь по подушке, тем самым скидывая с себя повязки. Склонившаяся над ним старуха ворчит, собирает упавшие тряпицы и, смочив их в настое трав, вновь прикладывает к груди, где уродливые раны сочатся сукровицей. Она протирает его лицо только что принесенной колодезной водой, и Энэй затихает, открывает глаза, вглядываясь в незнакомую фигуру, протягивая к ней руку. Мгновение назад он видел перед собой девушку в белоснежном платье, с крыльями за спиной, вся она была пронизана светом, ярким, от которого слезились глаза, а сейчас он недоумевающе разглядывает сгорбленную ведьму, что пришла по просьбе Леды, проведенная в замок личным оруженосцем Энэя, который заходит в комнату и встает поодаль, наблюдая за тем, как великий военачальник армии Коула Дорра борется с лихорадкой.
Какая ирония, храбрый воин, не раз сталкивающийся со смертью на поле битвы и всегда ее побеждавший, сломался от когтей разъяренного медведя. Ему не стоило вставать на его пути с коротким клинком, но он не мог иначе, потому что его бог, его господин был в опасности. История повторилась, и Энэй в очередной раз спас повелителя, впрочем, тот и не просил помощи. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда огромная зверюга ринулась в его сторону, он даже не пошевелился, ожидая, когда медведь подбежит ближе, потому что знал: он уже не беспомощный мальчишка Коул Дорр, но великий король, которому не страшен лесной зверь.
Никто не страшен.
И каково же было его разочарование, когда между ними встал Энэй, лишив его возможности убить, заполучить очередной трофей в виде огромной шкуры и лап.