Энэй щурится, вглядываясь в темноту и, на секунды сбросив морок, просит Брайта подойти ближе.
— Ее нашли?
— Да, мой господин, — Брайт кивает, склоняясь ниже, чтобы их разговор не был услышан старой ведьмой. Не больно-то он им доверяет, но его военачальник вдруг прислушался к изуродованной служанке и позволил старухе прийти. Энэй жмурит глаза, отгоняя наступающую тьму, покрываясь бисеринками пота, и обессиленно хватает Брайта за рукав.
— Каково его решение?
— Двенадцать ударов, — любящее сердце пропускает удар, и Энэй рычит, пытаясь приподняться засчет Брайта, но слабость и жар берут свое, он в изнеможении откидывается на подушки и, будто в бреду, шепчет:
— Ей нужно помочь, она не вынесет. Помоги ей, Брайт, прошу, сделай что-нибудь, я приказываю.... помоги... — Энэй впадает в беспамятство, а Брайт поворачивается к шепчущей что-то старухе и, смотря на нее с недоверием, спрашивает:
— У тебя есть что-нибудь, чтобы человек мог выдержать наказание? Чтобы притупить его боль?
Ведьма отвлекается от дела и смотрит в его лицо, наблюдая за тем, как его глаза наливаются кровью, сначала ярко-алой, а затем темной, словно грязь. Скоро из-за темной массы уже не видно белков, и глаза Брайта будто проваливаются, оставляя пустые глазницы, затянутые кожей. Она трясет головой, скидывая ведение, и, порывшись в холщовом мешочке, протягивает ему корень.
— Ангелы выдерживали и не такое. Пусть разжует, — она дает ему наставление, тут же отворачиваясь, думая о том, что скоро для этого воина перестанут существовать краски и мир наполнится тьмой. Он проживет долгую жизнь, но в абсолютном мраке. Он не увидит прихода новой эпохи, так же, как не увидит его Энэй, но уже по другой причине. Всему свое время...
Глава 14
Снег падает большими пушистыми хлопьями, напоминая Даяне детство. Помнится, она любила задирать голову вверх и ловить крупных снежных мух языком, думая, что это пух, вылетающий из облаков и туч. Бывало, он был легок и невесом, и тогда опускался долго, никуда не торопясь, а иногда он смешивался с дождем и падал тяжело, оплеухами, разводя грязь по улицам и налипая на кусты, которые под его тяжестью клонились к земле. Даяна, прикованная к столбу, старается не заглядывать за снежную завесу: там скопившееся посмотреть на наказание слуги, наложницы, дворовые дети, там лица, разных эмоций, возрастов, положений, там люди, чужие, равнодушные, бедные. Бедные потому, что каждый из них может в любой момент оказаться на ее месте. Когда-то и она была лишь наблюдателем, но пришло время и она в главной роли.
Даяна дрожит, наперед зная, что двенадцать ударов — это не наказание, но приговор, она старается не поддаться страху — сыта им по горло — но это нелегко, особенно, когда сзади слышатся шаги и сильные руки разрывают на ее спине исподнюю рубаху. Палач убирает длинные волосы за плечо, чтобы они не запутались в кнуте, и идет обратно, оставляя наложницу содрогаться в ожидании удара. Она крепко зажмуривается, читая молитву, как чьи-то теплые пальцы касаются ее губ и проталкивают между зубов что-то горькое.
— Разжуй это, по-хорошему, — Брайт шепчет, делая вид, что проверяет связанные, вытянутые вверх руки рабыни, и Даяна, смотря в его строгое лицо, послушно двигает челюстями. От вяжущей горечи она перестает чувствовать язык, щеки, ее рот будто немеет и наполняется слюной, которую она с трудом сглатывает — настолько неприятен вкус. Она прислушивается к ощущениям, не понимая, что с ней происходит, не замечая, как Брайт машет рукой, давая знак палачу, и тот скидывает с плеча кнут, разматывая его и замахиваясь для первого удара. Спину жалят тысячи пчел, и Даяна распахивает глаза от боли. Она выгибается, прижимаясь обнаженной грудью к столбу, и откидывает голову назад, так, чтобы видеть небо.
Оно высокое, бескрайнее, недосягаемое, но вдруг оно резко падает вниз, и Даяна пригибает плечи, боясь, что ее раздавит. В голове непонятная муть и одновременно легкость, которая переходит на тело, превращает его в нечто невесомое, несуществующие. Маленькая рабыня тает в наркотическом дурмане, повисая на руках от слабости, смотря теперь уже на смазанные людские лица. Они крутятся вокруг нее, постепенно затягивая в воронку, и от этого начинает тошнить, а сердце набирает частый-частый ритм, который набатом бьет в ушах. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
— Шее-есть, — глухой растянутый голос откуда-то сверху, едва ли похожий на человеческий, и Даяне чудится, что это кричит демон, пришедший за ее душой. Он продолжает отсчитывать, и его голос все ближе, ближе, прямо над ухом. Даяна трясет головой, желая избавиться от него, но он продолжает: — Во-о-осемь. Дее-вять, — где-то там, за гранью этого отсчета, появляются отголоски боли, они подкрадываются незаметно, вгрызаются в спину, отчего Даяна в агонии распахивает глаза. Туман спадает, мир становится четче, и свист раздается над самым ухом. — Двенадцать... — Даяна кричит, выгибаясь словно лоза и ощущая, будто спину разрезают на части. Кожу жжет и жжение это хочется сбросить, остудить, запорошить снегом, который падает на ее дрожащие плечи, распоротую плоть. Он тает и, смешиваясь с кровью, стекает вниз, впитывается в ткань штанов.