Сознание ускользает, и Даяна затихает, виснет на руках безвольно, безжизненно, лишь когда ее кто-то настойчиво хлопает по щекам, она выныривает из тьмы и силится открыть глаза.
"Только не засыпай, Даяна, нельзя, — Леда опасливо смотрит по сторонам, но, надежно спрятанная завесой снега, вновь возвращается к полу-живой подруге. — Ты слышишь меня? Выпей это," — она подносит к ее посиневшим губам чашу и чуть ли не силой вливает в приоткрытый рот разогретое пряное вино. Даяна глотает, жадно, успокаивая жажду, всматриваясь в обеспокоенное лицо Леды, изуродованное не только шрамом, но еще и синяками, кровоподтеками.
— Леда, милая моя, хорошая, кто это сделал?
"Король. Как только он узнал о твоей пропаже, пришел ко мне. Ты не должна была этого делать," — Леда напрасно пытается согреть продрогшее тело, растирая его ладонями, дыша на кожу, она смотрит ровно в лицо Даяны, страшась заглянуть за ее плечи и увидеть вскрытые раны. Она прекрасно знает, как они выглядят и как долго заживают, она помнит ни одну наложницу, которая вскоре после казни умирала от лихорадки. Она боится, что то же самое будет с Даяной, поэтому под предлогом помощи Энэю провела в замок знакомую ведьму. Уж та-то сможет выходить маленькую рабыню в случае осложнений. Главное, чтобы хмурый и недоверчивый Брайт не выгнал ее раньше, и, тем более, о ней не узнал повелитель, который тут же прикажет ее казнить.
Он не любит ведьминский род с тех самых пор, как одна из них решилась предсказать ему будущее.
— Прости меня, прости, Леда, я виновата перед тобой. Я не заслуживаю тебя. И те слова, что я говорила тебе, я не должна была.
"Не трать зря тепло".
— Я не чувствую рук, — Даяна кусает губы, боясь пошевелиться, потому что даже дыхание приносит боль. — Он хочет моей смерти, да? Хочет, чтобы я замерзла здесь, я не хочу умирать, Леда, — Даяна плачет, так горько и так по-детски, что Леда и сама не может сдержать слез. Она неловко смахивает их с ресниц, чтобы девчонка не заметила, и хмурит брови, шипит зло и несдержанно:
"Прекрати рыдать, поздно для раскаяния, если бы он хотел твоей смерти, не стал бы церемониться с наказанием", — Леда резко замолкает, оборачиваясь, и Даяна сжимается от страха, замечая высокую фигуру палача с неизменно закинутым на плечо кнутом. Она не выдержит еще одного наказания, просто задохнется от боли и холода. Леда испуганно выпрямляется, отходя чуть в сторону, но мужчина не обращает на нее никакого внимания. Он разрезает веревку, держащую Даяну на весу, и она падает на землю, плашмя, не успев подстраховать себя руками.
— Можешь идти.
Как? Если она не чувствует ни рук, ни ног.
— Хочешь добавки? Сейчас устроим, — палач делает вид, что хочет снять кнут с плеча, но Леда уже подскакивает к маленькой рабыне и, с трудом, но поднимает ее на дрожащие ноги.
"Ублюдок".
Она не спит или спит, сложно понять, когда не знаешь, жива ли вообще. Напряжение прошедшего дня съедает реальность, и все предметы кажутся чужими, неестественными, движения заторможенными, ощущения несуществующими. Она знает одно, что боль, наполнившая ее тело, теперь с ней надолго, что раны на ее спине навсегда — шрамами, так же, как на маленьком сердце, исполосованном разочарованием и обидой: Самира не пришла ее проведать, Самира на нее наплевала, а это значит, все было подстроено, от начала и до конца. Ее так называемая дружба, сладкие речи, лживое участие. Она построила план, подкупила стражника, позволила Даяне оступиться, а затем умыла руки, оставив ее наедине с яростью господина. Она знала, что он вернется, поэтому торопила ее с решением, подстегивала к так называемому побегу. Даяна горько ухмыляется, и корит себя за доверчивость и глупость, молча наблюдая за тем, как Леда складывает в таз окровавленные тряпки, убирает грязную воду, оставшуюся после омовения ее измученного тела. Она единственный человек, которому не все равно и который рядом, и Даяна благодарит бога, что он ниспослал ей такого друга.