Она оглядывает свои покои сонным усталым взглядом, не зная, принадлежат ли они ей еще или повелитель решил ее судьбу и утром она вернется вниз, к остальным наложницам. Она хочет закрыть глаза и проснуться свежей, здоровой, живой, но звук открываемой двери в миг срывает полудрему, возвращает в ад.
Король заходит неспешно, но уверенно, одним лишь взглядом приказывая Леде выйти. Он равнодушно наблюдает за тем, как Даяна встает, покачиваясь, и, прижимая к груди простыню, склоняет голову, проявляет покорность. Надо же, какое подозрительное смирение, учитывая то, что она намеривалась сбежать. Или не намеривалась?
— Я должен знать правду, Даяна, — при этих словах она вскидывает голову и смотрит на него чистым прозрачным взглядом. Там нет ни зла, ни обиды, ни ненависти — то, что наполняет людей после испытанной по его приказу боли. Лишь весь ее облик пронизан усталой мукой. — Только правду. Ты хотела сбежать от меня? — он подходит к ней вплотную, обхватывает подбородок ладонью и проникновенно заглядывает в глаза, пытаясь выловить хотя бы намек на обман. Но все кристально чисто, и от этого становится не по себе. Кажется, он поспешил с выводами.
— Клянусь вам, мой господин, в моей голове не было ни одной мысли сбежать от вас. Я просто хотела увидеть родителей. Один день, и я бы вернулась, вновь заняв место у ваших ног, там, где я должна быть по воле своего короля, — она шепчет, жарко, отпуская простынь и беря его ладонь в свои руки. Прижимает к своей груди, где отчаянно и громко бьется маленькое сердце, и не опускает взгляда, потому что ей нечего скрывать. Ее лицо озаряется внутренним светом, и Коул, чувствуя тепло ее кожи, стук ее сердца, не может быть, ощущает касание совести, потому что сейчас этот свет погаснет, обратится во мрак.
— Тогда почему ты не попросила меня о встрече с ними?
— Что? — Даяна хмурится, даже не рассматривая такого варианта. Действительно, почему?
— Если бы ты попросила, этого бы не произошло, я бы позволил тебе увидеть их...
Она интуитивно ощущает приближение чего-то страшного, разрушительного, и начинает часто дышать, все сильнее сжимая его ладонь, впиваясь в нее ногтями. Она молча наблюдает за тем, как господин запускает свободную руку в карман и достает оттуда что-то в сжатом кулаке. Ритм сердца учащается, и Даяна забывает дышать, ожидая, когда он разожмет его. Разжимает, прямо у нее перед носом, показывая ей лежащие на ладони нательные крестики родителей, омытые их кровью. Душераздирающий крик раздается в тишине комнаты, и Коул морщится, чувствуя раскаяние за столь жестокий поступок. Он обхватывает Даяну за затылок и прижимает к себе, крепко, чтобы она не вырвалась, да у нее и нет сил. Он гладит ее по волосам, сжимая содрогающееся в рыданиях тело, и отбрасывает прочь возникшее вдруг сострадание. Он не может позволить себе такую роскошь. Не должен быть человечным после того как взвалил на себя ответственность за целую империю. Как только он позволит чувствам взять верх над холодным расчетом, она развалится, превратится в хаос.
— Т-ш-ш, моя девочка, теперь только я есть у тебя, — шепчет, целуя ее в макушку, успокаивая, будто заглаживая свою вину лаской и терпением. Он дает ей время осознать, принять, смириться, и только после того, как рыдания затихают, а тело Даяны расслабляется, чуть отстраняет от себя и заглядывает в глаза. Совершенно мертвые, потухшие. В них больше нет страха, лишь пугающие безразличие и стужа. Отражение человека, лишившего ее свободы, близких, света. Человека с этой самой минуты ставшего для нее всем и ничем одновременно.
Глава 15
Он не спит вторую или третью ночь — сбился со счета, потерялся во времени, он пытается провалиться в сон, но, как только закрывает глаза, слышит безумное хлопанье крыльев и царапанье когтей, видит тени, черные, скользкие, которые стоят за его спиной и тянут к нему свои мерзкие руки-сучья. Коул встряхивает головой, избавляясь от морока и оглядываясь назад: никого нет, а в его покоях тишина и свет зажженных ламп и свечей. Он делает большой глоток вина и впивается в сидящую в его ногах Самиру воспаленным раздражительным взглядом. Она красива до идеала, до совершенства, до приторного насыщения, но ее тело, будто назло, не способно выносить жизнь, возродить ее, поэтому король все чаще ловит себя на мысли — подобрать для этой цели более подходящую кандидатуру. Годы идут, его империя растет и ее нужно будет кому-то передать, не хотелось бы, чтобы дело всей его жизни растащили по клочкам стервятники-приближенные.
— Когда ты сообщишь мне благую весть, Самира? Я устал ждать, — он смотрит на нее из-под нахмуренных бровей, колючим взглядом, удобно устроившись в кресле, одаренный ее ласками. В теле приятная истома, но на сердце тяжесть, от которой, наверное, уже не избавиться. И причина этому не ясна, не понятна, и эти проклятые тени...