— Когда будет угодно господу, — она резко замолкает, понимая свою шибку, ожидая гнева повелителя, но Коул лишь пьяно ухмыляется. Он проводит по лицу ладонью, нажимает на глаза до ярких вспышек и зло, издевательски кидает:
— Тогда пусть твой господь тратит на тебя свое семя, — встает, покачиваясь от хмельного вина, и накидывает на обнаженный торс рубаху. Ему не найти покоя: ни в объятиях Самиры, ни в привычных стенах комнаты, ни в терпком вине, что еще больше разжигает метания. Он выходит, громко хлопнув дверью, и Самира обидчиво поджимает губы, король знает, как ударить по-больному, одним хлестким словом, фразой, напомнив ей о ее недостатке. Она смотрит на закрывшуюся за ним дверь, надеясь, что он вернется, но в это время Коул бесцельно идет по коридору замка. Уже слишком поздно, чтобы навещать Энэя, справившегося с лихорадкой, а больше его нигде не ждут. Повелитель сам не замечает, как подходит к покоям Даяны, останавливается, прислушиваясь к звукам, и, ощущая желание увидеть ее, заходит.
Даяна не спит.
Она сидит на кровати, опустив голову, разглядывая то, что осталось от ее близких, но при появлении господина тут же встает, следует правилам поведения. Она хотела бы не видеть его вовсе, но он, замешкавшись у порога, все же проходит дальше. В ее комнате дышится легче и тени отступают, остаются ждать его в коридоре. Он даже оборачивается, чтобы проверить свои ощущения. Действительно, отстали. Коул внимательно разглядывает маленькую рабыню и, подойдя к ней, касается ее подбородка пальцами. Она тоже красивая, он любит красоту, но больше, чем это, он ценит в ней другое: искренность, чистоту. Он проводит подушечкой большого пальца по ее сомкнутым устам, ласкает уголок губ, подбородок, и отмечает про себя, что она изменилась, будто повзрослела, лишилась детской непосредственности.
— Уже поздно, ты не спишь... — его пальцы порхают по линии ее челюсти, задевают ушную раковину, поглаживают нежную кожу шеи. На ее тело накинута свободная сорочка, и Даяна покрывается мурашками, не от холода, но от его ласк, которые переходят на затылок, шейные позвонки. Они неприятны ей, так же, как неприятен он, но отвергнуть самого короля она не может, если, конечно, хочет жить. А она хочет, до безумия, чтобы однажды покинуть этот замок и забыть все здесь произошедшее как страшный сон. Она верит, что так и будет, в вере этой находя успокоение.
— Не спится.
— Мне тоже, — он шепчет, утыкаясь своим лбом в ее, закрывая глаза, вдыхая запах полевых трав, настоем которых обрабатывают ее раны. На удивление, они не гноятся, поэтому Леда взяла эту обязанность на себя. Она уже привыкла к виду развороченной плоти, хотя при первом взгляде на спину Даяны ее вырвало. Сердце Даяны спокойно, она не боится, не чувствует ни волнения, ни беспокойства. Чтобы не сделал король, вряд ли его поступок будет страшнее уже сделанного. — Поцелуй меня, — он не приказывает, просит, проявляя непривычную мягкость, и Даяна покорно встает на носочки, тянется к его губам, выполняя его волю. У нее прохладные губы, и Коулу кажется, что вся она покрыта инеем, словно чужая, незнакомая, не та девочка из Саундора, что ворвалась в его мрачный мир душевным танцем.
Убивать в ней свет было ошибкой, но сейчас вряд ли можно что-то исправить.
Он стойко выдерживает ее непорочный, чуть ли не детский поцелуй, когда хочется чего-то горячего, страстного, глубокого, а потом, когда она для удобства жмется к его телу, срывается, рычит сквозь сомкнутые зубы и, подхватив ее под ягодицы, легко и незаметно, меняет темп. Он привык владеть, полностью и абсолютно, без сомнений, без вариантов, чтобы мысли принадлежащей ему женщины были пропитаны только им, никем и ничем больше, чтобы ее мир вертелся вокруг него, чтобы она была предана, покорна. Ему не нужны женские сердца, но необходима их верность. И он готов убить каждого, кто встанет между ним и его собственностью, в данном случае Даяной. И когда она поймет это, смерть остановится, перестанет забирать ее близких, друзей, просто прохожих.
Коул, лишь недавно наслаждавшийся ласками Самиры, возбуждается, забывает про усталость. Он целует ее неистово, будто изголодавшись, забывая, что его маленькая наложница повреждена и что раны ее еще не затянулись, порой кровоточат. Он, ослепленный желанием, подходит к кровати и опускает на нее Даяну, тут же наваливаясь сверху, желая взять ее, войти в горячую нежность. Но она резко напрягается, изгибаясь, роняя стон боли прямо в его губы.