Только сейчас он вспоминает о ее ранах и приподнимается на руках, вглядываясь в побледневшее, покрывшееся испариной лицо. Ее зрачки неестественно расширены, и Даяна впивается в ворот его рубашки пальцами, силясь подняться, освободиться от агонии. Он понимающе откатывается в сторону, позволяя ей перевернуться набок, спиной к нему, и слушает ее бешеный стук сердца, сравнивая его со стуком сердца загнанной лани. На светлой ткани сорочки выступают пятна крови, и Коул задумчиво смотрит на следы своей жестокости. Есть вещи, которые нельзя оправдать, и он впервые сталкивается с тем, что ищет оправдания собственным решениям. Ради чего он сделал это? Чтобы маленькая наложница помнила, каждую секунду, мгновение своей ничтожной жизни, кому она принадлежит. Ни дому, ни родителям, ни свободе, о которой она наверняка грезит. Ему только. Ее королю и ее господину.
— Кому ты принадлежишь, Даяна? — он озвучивает свои мысли, желая, чтобы она произнесла это вслух, и плечи Даяны на миг замирают, дыхание останавливается. Она смотрит на пламя свечей равнодушно пустым взглядом и, спустя мгновение, зная, что нельзя медлить с ответом, произносит:
— Вам, мой король. Никому больше, — он не видит выражения ее лица, но если бы видел, не поверил бы ее словам. Коул тяжело вздыхает, расслабляясь, устремляя сонный взгляд в потолок. Он чувствует покой рядом с ней, ни хлопанья крыльев, ни царапанья когтей, ни стенаний мертвых душ. Он никогда не спит с женщинами, потому что сон делает его беззащитным, и не собирается спать с Даяной, если только минуту-две, а затем он уйдет в свои покои.
— Сколько еще я должен убить человек, чтобы ты приняла это? Смирилась... — его голос становится глуше и против воли он засыпает, проваливается в крепкий здоровый сон, наконец отогнавший кошмары, шепот совести, метания сердца.
Просыпается от ощущений присутствия кого-то рядом, это непривычно, поэтому Коул тут же открывает глаза, натыкаясь на склоненную над ним Даяну. Она безотрывно смотрит в его лицо немигающим, ничего не выражающим взглядом, и повелитель ощущает холодок, скользнувший вдоль позвоночника. Что-то похожее на суеверный страх, который рождается под гнетом ее странного молчаливого внимания. Уж не безумна ли она?
— И давно ты не спишь?
— Давно, — она пожимает плечами, улыбаясь, начиная перебирать пряди волос, а он переводит взгляд в окно, куда стучится хмурое утро. Надо же, он уснул и проспал всю ночь. Коул растирает лицо ладонями, скидывая остатки сна и думая о своей опрометчивости — маленькая рабыня с легкостью могла перерезать ему горло, а он бы даже не проснулся. Впрочем, вряд ли она способна на такое, слишком открыто и доверчиво ее сердце, чтобы нанести удар в спину. Он разминает затекшие мышцы и вновь смотрит на Даяну: один рукав сорочки сполз, обнажив белоснежное плечо, чуть взъерошенные волосы, которых еще не коснулся гребень, наверняка теплое и мягкое тело. Он видит ее такой впервые, потому что вообще впервые встречает утро с женщиной. Обычно они приходят к нему подготовленными, ухоженными, доведенными до совершенства, тем интереснее наблюдать за тем, какими женщины могут быть уютными.
— Иди ко мне, — он показывает ей на свои бедра, где отчетливо виднеется выпуклость возбуждения, и Даяна, подобрав полы сорочки, усаживается на него верхом. Она сама развязывает ему шнурки и высвобождает член, лаская его ладонью, наблюдая за тем, как господин сглатывает и его кадык двигается вверх-вниз. Его подбородок и щеки обросли щетиной, которая прибавляет ему в возрасте, делает его лицо еще суровей. Коул поводит бедрами вверх, показывая свое желание, и ласкает аккуратную грудь через ткань, пока вовсе не освобождает ее, потянув вырез вниз. Он помогает Даяне приподняться и, направив себя, входит, глухо стонет, сжимает мягкие бедра, наверное, до синяков.
Ему в ней тесно, от этого приятно, хорошо.
Даяна неторопливо двигается, не спуская с него безразличного взгляда, наблюдая за тем, как напрягаются его челюсти, крепкие мышцы, как поднимается от шумного дыхания могучая грудь. Она смотрит и видит перед собой пустоту, без лица, без души, без сердца, и Коул хмурится, вылавливая этот ее взгляд и вновь ощущая тревогу.
— Почему ты так смотришь на меня? — останавливает ее, положив руки на бедра, пригвождая к себе, не давая пошевелиться, и Даяне становится смешно, она поджимает губы, силясь не рассмеяться прямо в его лицо, но все же не сдерживается, прыскает со смеха, находя его вопрос забавным. Почему? Разве не ясно? Она запрокидывает голову, продолжая смеяться, а Коул в бешенстве группируется, подхватывает ее за талию и подминает под себя, распластав на израненной спине. Она выгибается, но господин неумолим, он входит в нее грубым размашистым толчком, сбивая безумное веселье, разбавляя безразличие во взгляде мукой. Двигается, остервенело, с яростью наблюдая за тем, как красивое лицо перекашивает гримаса боли. Наконец, хоть какие-то эмоции, пусть даже вызванные болью. Это намного привычнее, чем полное их отсутствие. — Больше не смотри на меня так, не смей, — он рычит, продолжая вколачиваться, добиваясь того, чтобы Даяна сдалась. Она протяжно стонет и на ее ресницах появляются первые слезы, которые затем скатываются и оставляют дорожки на бледных скулах.