Сейчас она ведет ее тьмой коридора, прислушиваясь к звукам, опасаясь, чтобы их никто не увидел. Она останавливается у нужной двери и, постучав три раза, смотрит по сторонам. Дверь тут же открывается, и Брайт, окинув быстрым взглядом пришедших, мотает головой, приглашает их зайти. Он с Ледой остается стоять тут же, а Даяна несмело проходит дальше, к широкой и большой кровати, на которой лежит не так давно пришедший в себя Энэй. Он больше не впадает в забытье и не покрывается потом, все больше спит, набираясь сил и видя сны, в которых белые крылья заляпаны кровью. Он чувствует ее присутствие, поэтому открывает глаза и проглатывает каждый ее шаг, каждый вдох.
— Моя госпожа, — улыбается и его взгляд наполняется жизнью, потому что теперь он знает, ради чего боролся. Ради маленькой наложницы, что пленила его сердце даже во сне. Даяна улыбается в ответ и сдерживает слезы: он изменился, его лицо осунулось, отросла щетина. Только в глазах все тот же блеск озорства и обожания. Как только она подходит, он берет ее холодную ладонь и прижимает к грубым обветренным губам, целуя каждую костяшку, вдыхая свежий запах зимы, что осел на ее волосах растаявшим снегом. Она все также прекрасна, хоть и бледна, но все что-то в ней неуловимо изменилось. — Что он сделал с тобой? — он тянет ее на себя, и Даяна усаживается на край кровати, опуская глаза, разглядывая повязки, оплетающие его грудь. От его взгляда не скрыться, и Даяна пожимает плечами, грустно ухмыляясь.
— Он убил их. Моих родителей.
Энэй замирает, а потом морщится, отворачивается в сторону, чтобы Даяна не заметила всколыхнувшейся в сердце злости. Он ожидал от Коула что угодно, человеческая жизнь для него — пыль, но тут он переплюнул сам себя по жестокости. Невинные люди, чистые сердца.
— Мне жаль, Даяна.
Она кивает, смотрит на него с грустью и сопереживанием.
— Как вы себя чувствуете?
— Уже лучше. Намного. Тебе стоило прийти раньше. Одно твое присутствие придает мне сил.
Она умалчивает, что фактически сошла с ума за это время, и не знает, что сказать, просто радуясь тому, что находится с ним рядом, живым, невредимым.
— Я хочу кое-что спросить тебя, Даяна. Подумай, я не тороплю. Хотела бы ты уехать со мной как можно дальше отсюда? И я не имею в виду "если бы была возможность", я говорю о реальном побеге, — слова эти даются с трудом, потому что Энэй не знает, имеет ли право озвучивать свои желания, не оскорбят ли они ее, не сочтет ли она его безумцем. Он не может ждать, когда повелитель наиграется ею, потому что за это время он сломает ее, превратит ее в тень, уже превратил. Он замечает мелькнувший в глазах Даяны страх и недоверие, она кусает губы, не веря своим ушам, не представляя, как это возможно. Разве возможно убежать от самого короля?
— Разве это возможно, милорд?
— Его власть небезгранична, Даяна. Если ты ответишь согласием, я сегодня же начну действовать, дам необходимые распоряжения. У меня есть верные люди, они помогут.
Даяна опускает взгляд, думая над его словами, метаясь между страхом и надеждой, и все же выбирает последнее. Ей больше нечего терять, все, что у нее было, забрано, сожжено. Улыбается, едва заметно кивая, и Энэй с облегчением выдыхает. В нем не шелохнулось ни одно сомнение в правильности своих действий, ни многолетняя дружба, ни пройденный вместе путь, ни жизнь, одна на двоих, ни что не может потушить пылающее любовью сердце. Оно бьется в грудной клетке, придавая решительности, и Энэй пытается приподняться, чтобы обнять Даяну, но обессиленно откидывается на подушки, покрываясь испариной усталости и закрывая глаза. Он слишком измотан лихорадкой, поэтому даже такие простые действия даются с трудом.
— Вам пора, госпожа, — Брайт уважительно склоняет голову, с беспокойством смотрит на военачальника и, прекрасно слышав их разговор, осознает, насколько опасную игру они затеяли. Каков бы ни был исход, он будет с Энэем до конца, до последнего вдоха. Он пойдет за ним в огонь, в преисподнюю и даже против Коула Дорра. Даяна встает, но, прежде чему уйти, склоняется к Энэю и оставляет на его щеке невинный поцелуй. Она дожидается, когда Леда вынырнет в коридор и даст ей знак, она, накинув капюшон плаща на голову, следует за ней, не зная, что там, в полумраке коридора, прижавшись к выступу, стоит дряхлая старуха, та самая ведьма, что выходила Энея. Она смотрит ей вслед слезящимися подслеповатыми глазами и шепчет молитву, взывает к господу, наперед зная, что маленькая наложница, слабость повелителя, послана им не случайно, но чтобы спасти.