— Энэй, если ты не можешь справиться с лошадью, иди пешком, как раз доберешься до Андорры к весне, — вновь громкий смех покрывает пространство, и у Даяны от страха начинает трястись нижняя губа, ведь там, снизу, норовистая лошадь и всадник на ней кажутся жуткими исполинами. А затем их становится больше, когда и другие всадники подступают ближе, и только один из них не поддерживает веселье, он смеривает всех недовольным взглядом, отчего смех вмиг стихает, и, не встречая преград на своем пути, подъезжает вплотную к трясущимся от страха беднякам.
Чужакам, пришедшим в его земли и за последнее время заполонившим их. Худым, изможденным людям с затравленным взглядом и живущей в сердцах надеждой, что здесь они обретут дом. Он свысока оглядывает сжавшееся от страха семейство, а в это время Даяна, открыв рот и не моргая, разглядывает его, видя в нем чуть ли не бога. Она не обращает внимания на продрогшие от холодной земли коленки и, задрав голову, смотрит на то, как облаченный в блестящие доспехи мужчина, с равнодушным и стылым взглядом, обнажает меч и, направив его на грудь отца, задает вопрос, откуда он и для чего пришел в эти земли. Она не думает о том, как близко они подошли к смерти и что до встречи с ней остается парочка звуков, она лишь смотрит на то как, брови мужчины сходятся к переносице, а губы изгибаются в ироничной ухмылке.
Он что-то говорит своим приближенным, отчего они смеются, а потом вновь обращается к отцу, который раболепно качает головой и показывает то же самое делать маме. Ей кажется, что за плечами этого воина крылья, черные, страшные, и его глаза — мертвая бездна, без тени в них жизни. В эту бездну канула ее сестра когда-то. И только она успевает об этом подумать, как эта бездна накрывает и ее, потому что король переводит на нее взгляд и, дав знак своему другу, безотрывно смотрит на то, как спешившийся воин подходит к девчонке, грубо ставит ее на ноги и срывает с ее головы тряпье.
Даяна не понимает, зачем странный мужчина вертит ее голову из стороны в сторону, зачем заглядывает в зубы, при этом больно растягивая губы, зачем тянет за волосы и разворачивает ее вокруг своей оси. Она видит перед собой только бездушный взгляд и непроницаемо каменное лицо, и, если бы она могла представить себе смерть, то, наверное, представила ее в облике этого человека, в руках которого находились сейчас их жизни.
— Я разрешаю тебе остаться на моей земле, но за все нужно платить. Запомни, придет время и в честь долга я заберу ее, — мужчина с черными крыльями за спиной поводит подбородком в сторону Даяны, и отец падает ниц, благодаря повелителя и целуя землю под копытами его лошади. Он жарко шепчет слова благодарности в то время как сердце Эбби обливается кровью, а Даяна, освобожденная от грубости рук, встает как вкопанная, ощущая как ее вновь касается равнодушно холодное внимание короля. Всего на мгновение, но от этого кожа будто прижигается клеймом-меткой, обрекающей ее на вечные муки.
— Идите вверх по дороге, к вечеру дойдете до уцелевшей деревни. Там есть свободные дома, занимайте любой из них, и каждый день благодарите своего господина честным трудом и преданностью, — Энэй указывает рукой в сторону, а потом, подмигнув чумазой девчонке, цокнув языком, догоняет успевших отдалиться воинов. Он встает по левую руку короля и продолжает путь, прекрасно зная, что сие милосердие не рождено добротой сердца, а создано расчетливым разумом, ведь для восстановления страны потребуются рабочие руки, а преданным воинам повелителя — красивые женские тела, которые будут ублажать их после долгих военных походов, ждущих впереди.
Глава 2
Ее сон неспокойный, чуткий, Даяна вздрагивает каждый раз, как громкий звук обрывает забытье, а потом вновь устало прикрывает глаза и, покачиваясь в такт едущей повозке, проваливается в полудрему. Она спокойна, на удивление, почти безразлична, и живо отличается от плачущих и скулящих девушек, которые, как и она, заперты в железной клетке. Плавая в полусне она лишь вспоминает обреченный взгляд отца и заплаканное лицо матери, грубые руки стражников, которые, несмотря на ее мольбы и слезы, забирали ее из дома. Увозили прочь, с вплетенным в волосы полевыми цветами, в расшитом нарядном платье, которое сейчас, после двух дней пути, окончательно запачкалось. Светлый когда-то подол превратился в изодранные грязные лоскуты, и Даяна даже во сне пытается прикрыть им озябшие от ночной прохлады ноги. Если бы она знала, чем обернется для нее день зрелости, разве бы надевала такое платье? Разве вплетала бы в волны волос синь полевых цветов? Разве улыбалась бы солнцу, разбудившему ее с утра?