— Я почти закончил, остались детали.
— Та, которой оно предназначено, будет довольна.
— Надеюсь, — Коул рассматривает его под разным углом, думая найти недочеты в огранке или креплении, но работа идеальна, все же его руки могут создавать не только смерть. — Эти камни должны подойти к цвету ее глаз, Люциан послал их с северных рудников по моей просьбе еще две недели назад, — Энэй удивленно поводит бровями, вспоминая цвет глаз Самиры, но повелитель поясняет: — Помнишь маленькую рабыню? Даяну? — Помнит ли? Каждую ее черту и даже запах, и если бы он умел рисовать ее, то нарисовал бы даже с закрытыми глазами. — Это для нее.
Как и шелка, что он отправляет ей с Ансаром, различные женские безделушки: зеркала, гребни, шкатулки, расшитые золотой нитью одеяла, подушки из легкого лебяжьего пуха. Он не признаёт и никогда не признает, но эти подарки — жалкие попытки загладить свою вину, успокоить совесть, заткнуть голоса, что шепчут ему ночами, и среди них он узнает скрипучий голос ведьмы, которую он собственноручно лишил головы. "Свою плоть. Свою кровь!" Коул поводит плечами, будто стряхивая с себя наваждение, и кладет украшение на место.
— Позволишь, я пойду? Займусь сборами, чтобы уже утром выехать, — Энэю претит любая мысль о том, что Даяна принадлежит повелителю, что он имеет право касаться ее без страха, без сожалений, что он берет ее хрупкое тело и подчиняет своим желаниям. Если бы Коул знал, в какой ревностной обиде горит сердце друга при каждом ее упоминании, то, наверное, бы убил, выжег его грудь карающим огнем. Или же сжег Даяну, ведь она стала виной этому пожару.
— Так не терпится... Хорошо, я даю тебе время до весны, этого хватит, чтобы восстановить силы.
Энэй благодарно кивает. Он, испытывая смешанные чувства: от ревности до грусти, покидает покои короля, не замечая, как темнеет взгляд повелителя, как Коул в задумчивости смотрит на карту и, обладая маниакальной подозрительностью, видит в скором отъезде друга какой-то подвох, какую-то недосказанность, будто не только усталость срывает его с места, но что-то важное, необъяснимое, то, что сильнее преданности и дружбы.
Глава 17
Утро морозное, темное, враждебное, в этих краях зима сурова крайне редко и, будто назло, сегодня она решает наказать двух влюбленных, спрятавшихся как можно дальше от любопытных глаз. Энэй бережно сжимает ледяные ладони Даяны, согревая их своим дыханием и зная, что маленькая госпожа плачет, хоть он и просил ее не отчаиваться. Его отъезд — необходимость и, конечно, он предпочел бы остаться здесь, рядом с ней, но тогда они никогда не смогут избавиться от власти повелителя, не обретут свободу. Он не видит ее слез, потому что зажженный факел остался там, за углом, в руке верного Брайта, но ощущает их сердцем, поэтому склоняется к Даяне и сцеловывает их нежными губами. Она дрожит, принимая ласку и стыдясь своей слабости, она обещала ему быть сильной, но не может даже вдохнуть от понимания того, что он уезжает, оставляет ее одну наедине с мраком. Как ей быть сильной, когда ее жизнь, надежда уезжает далеко-далеко и надолго?
— Моя Даяна, моя госпожа, — ему нравится повторять это, он не может владеть ею по-настоящему, и не только ее просьба останавливает его, но и незримое присутствие короля, который, кажется, стоит за их спиной каждый раз, когда их губы соприкасаются, но Энэй верит, что совсем скоро она, ее сердце, будет его. Он целует ее прохладные скулы, кончик носа, губы, он сжимает ее в объятиях, не обращая внимания на боль в груди, на хрипы, что размешивают его дыхание и делают вдохи натужными, трудными. Он закашливается, но, помня об осторожности, старается справиться с приступом как можно скорее.
— Разве нельзя подождать? Ваше здоровье, милорд...
— Ерунда. Военные походы нас закалили, Даяна, так что не переживай, я справлюсь, — он вновь ее прижимает, утыкается в макушку носом и вдыхает аромат любимой женщины, чувствуя, как она дрожит от холода. — Тебе пора, слишком холодно, и будь осторожна. Ни словом, ни действием, ни мыслью не вызови в нем подозрений. Ты должна быть покорна, он ничто не ценит так, как преданность, наберись терпения, моя госпожа, усыпи его бдительность. Я был бы рад, чтобы он забыл про тебя, чтобы даже взгляд его не касался твоей кожи, я бы забрал тебя прямо сейчас, но это безрассудство, Коул не позволит. Если бы вопрос был во мне, в моей жизни, то я, не задумываясь, отдал бы ее, но он заберет самое ценное, он заставит меня гореть в агонии наблюдая за тем, как ты умираешь, — Энэй знает своего короля, долгие годы дружбы позволили ему изучить его, поэтому он наперед знает, как покарает его Коул Дорр. Он заберет его жизнь, позже, но перед этим заставит пройти через ад и мучительную смерть любимой, чтобы каждая секунда ее боли отражалась в его зрачках. — Иди, Даяна, береги себя. Я приеду за тобой, клянусь жизнью.