— Оно прекрасно, мой повелитель, — Коул улыбается, между делом развязывая тесьму платья на ее спине, аккуратно спуская ткань с плеч, целуя бледную кожу. Он полностью освобождает спину от ткани и рассматривает оставшиеся шрамы, ярко-розовые, местами с синеватым оттенком. Красота беззащитна перед жестокостью. Он целует их с нежностью, следуя языком по рубцам, вовсе спуская платье с хрупкого тела, оставляя Даяну одетой лишь в ожерелье. Она смотрит на себя в зеркало и не узнает — приторность налицо, ложь, притворство. Она думает о другом мужчине, принимая ласки господина и предавая его мыслями, сердцем, потому что на месте Коула она представляет Энэя. Что если бы это был он? Касался ее, целовал, сделал своей. Что если это его руки скользят по ее рукам вверх, до плеч, а затем опускаются на мягкую грудь. Что если это его пальцы сжимают ее соски, ласкают их навершия, отчего внизу живота сокращаются мышцы.
Даяна стонет, облизывая сухие губы, ей приятны горячая ладонь на ее животе, поцелуи, осыпающие спину, ей нравится то, как повелитель обхватывает ее одной рукой и прижимает к себе, целует ушную раковину. Она видит его отражение в зеркале, затуманенный взгляд и не узнает, словно там, на гладком озере зеркала, совершенно другие люди. Не она, не он. Она наблюдает за тем, как Коул движется рукой вниз, касается золотистых завитков, как его палец исчезают в сведенном треугольнике ног и скользит по самому сокровенному. От этого кружится голова и дыхание срывается напрочь. Она подается навстречу пальцу, чуть разводя ноги, откидывая голову назад, на плечо господина, который ловит момент и заключает ее губы в свои. Отчего-то мягкие, терпеливые, нежные. Коул знает, как доставить женщине удовольствие — их было много в его постели, но крайне редко пользуется своим умением, в первую очередь думая о себе. Сегодня же он думает о Даяне, потому что хочет видеть ее лицо в момент наивысшего наслаждения, тот самый момент, когда эмоции становятся до предела насыщенными, настоящими.
Он нетерпеливо освобождает член и наклоняет Даяну вперед, вынуждает ее найти поддержку в зеркале, обхватить его раму пальцами. Он не забывает ее ласкать и одновременно с ласками входит, заполняет собой до предела. Он держит ее крепко, двигаясь частыми толчками, наблюдая за тем, как Даяна закусывает губу и прикрывает глаза. Колье вторит его толчкам, колебаясь на весу, сверкая гранями камней, и Коул ловит себя на мысли, что не видел ничего прекраснее, чем истинные эмоции наложницы, смешанные с блеском драгоценных бликов.
— Не жди меня, — он шепчет, ощущая, как Даяна напрягается, и убирает пальцы, добивая наслаждение толчками. Он целует склоненную перед ним спину и успевает поддержать рабыню, потому что от испытанного оргазма у нее подкашиваются ноги. Он совершает еще несколько движений, более глубоких, остервенелых, и кончает сам, застывая в ней, позволяя Даяне прижаться горячей щекой к прохладе зеркала. От ее дыхания на нем остаются облачка пара, такие же облака пара были сегодня утром, когда Энэй согревал ее руки своим дыханием.
А сейчас его нет в замке.
Даяна сглатывает и разрывается на части, совершенно запутавшись. Кого она предает? Повелителя, которому принадлежит ее тело, или Энэя, которому принадлежит ее сердце и мысли? Она поджимает губы, ощущая едкую тоску, и, дождавшись, когда господин ее покинет, поворачивается, прижимается к нему доверчиво, отчаянно. Оплетает плечи объятиями и утыкается носом в шею, туда, где ровно и размеренно бьется жилка. Его запах знаком, его напряжение тоже, она ждет, что он ее оттолкнет, потому что презирает слабость женщин, но Коул напротив, обнимает ее, гладит по волосам, целует в висок. Он не знает причин ее порыва, но чувствует метания маленького сердца обостренной интуицией. Ее ломает изнутри и он считает, что его поступки стали причиной этому, ведь иного не может быть.
Девочка из Саундора не может что-то скрывать, чего-то стыдиться.
— Что с тобой, Даяна? — он слегка тянет ее за волосы, чтобы видеть лицо, и замечает влажные от слез глаза. — Что мучает тебя сегодня?
Она пожимает плечами, неловко улыбаясь, скрывая эмоции, и выдает первое, что приходит на ум:
— Ваш подарок... Он настолько прекрасен, что я не знаю, имею ли я право носить его, уместно ли это, ведь я всего лишь рабыня, без рода, из бедной семьи, — на последнем слове она заикается, вспоминая, что у нее теперь нет семьи, но Коул не дает ей увязнуть в горьких мыслях, он склоняется совсем близко к ее лицу и шепчет прямо в губы: