— Ты знаешь, зачем я пришла? — Даяна вопросительно изгибает брови, а Самира, нервничая, прокручивает золотое кольцо на пальце. Ее шея покрывается алыми пятнами злости и она, сорвавшись с места, начинает ходить туда-сюда по комнате. — Ты ведь видишь это, Даяна? Эта ведьма его приворожила, отравила своими пряными благовониями, он же сам на себя не похож. Наш повелитель словно сошел с ума. Еще немного, и мы будем лишены всего этого, — Самира разводит руками в стороны, кусая губы от злости, изредка бросая на Даяну горящий взгляд. — Вернемся вниз, в тесные клетки, в которых живут простые рабыни, и будем ублажать пьяных воинов на пирах. Ты этого хочешь? Отдать его какой-то энтанийке? Варварке? Ничтожной девке?
— Фария имеет право быть с ним даже больше, чем ты или я, Самира. Она дочь великого царя, в ее венах течет кровь Амира, так что придержи свой гнев. Я не знаю, зачем ты пришла и что ты от меня хочешь, но мой ответ "нет", — Даяна разворачивается к ней в пол-оборота, смотря на нее твердо, уверенно, а Самира прищуривает глаза, рассматривая непоколебимую фаворитку с презрением.
— Кажется, я понимаю, в чем дело.
— В смысле?
— Понимаю, почему ты спокойна. Он тебе безразличен, не так ли? Ты не любишь его.
При этих словах Даяна опускает взгляд и задумывается над словами Самиры. Разве можно полюбить человека, сердце которого состоит из стали? Холодное, жестокое, мертвое. Она вспоминает свой первый день в замке, его грубость, его волю, которая расписала белоснежную спину уродливыми рубцами, смерть родителей, его мрак, его беспощадность. Слишком много грехов для одного человека и вряд ли он заслуживает хоть каплю любви. Даяна не замечает, как произносит это вслух.
— Ты ошибаешься, каждый из нас заслуживает любовь, и даже наш господин, несмотря на все его недостатки. Просто ты не понимаешь его и не пытаешься понять, — Самира сникает, осознавая, что в лице Даяны она не найдет союзника и что ей придется рассчитывать только на свои силы. Слишком бесстрастна маленькая рабыня, чтобы надеяться на ее понимание. — Что ж, сиди и жди, когда господин прикажет вернуть тебя назад, — она разворачивается резко, нервно, и идет к выходу, у самых дверей все же оборачиваясь и скидывая с себя маску надменности. — И еще... Я тоже участвовала в организации твоего "побега", какой мне смысл доносить на тебя, если я могла тоже подвергнуться наказанию? Он узнал о твоей пропаже едва вступив на территорию замка, а мы увиделись с ним много позже. Подумай об этом, — Самира выходит, а Даяна, зная истинное лицо фаворитки, не придает значение ее словам. Слишком много лжи таится в ее сердце, чтобы вновь поверить.
И пока сердце Самиры истекает ненавистью к энтанийке в покоях короля разгорается вечер, зажигаются свечи, благовония, от которых немного шумит голова и пересыхает в горле. Коул сидит на излюбленном стуле, расслабленный вином и теплом камина, он жадно наблюдает за тем, как Фария, одетая лишь в полупрозрачную тунику, расставляет зажженные благовония, как нагибается, показывая округлость бедер и холмы грудей. Как надевает на пальцы сагаты и, задавая ритм, танцует, то плавно изгибаясь, то ритмично подрагивая бедрами, животом, грудью. Ее черные блестящие волосы с вплетенными в них монетами издают гулкий звон, намасленное тело блестит, она смотрит на хозяина чарующим глубоким взором и избавляется от одежды, подкрадывается к нему, но, едва он задевает ее кончиками пальцев, отскакивает назад. Она манит его красотой, женственностью, обещанием наслаждений, она встает перед ним на четвереньки и, прогибаясь словно кошка, медленно приближается. Ее грудь качается в такт движению, и Коул шумно дышит, желая только одного — сбросить наконец напряжение, избавиться от пульсации, которая причиняет чуть ли не боль. Он рычит сквозь стиснутые зубы, когда Фария кладет ладони на его щиколотки и поднимается по ногам вверх, до колен, до внутренней стороны бедер. Она ведет языком по грубой ткани штанов и прикусывает выпуклость возбуждения, отчего Коул дергается, стонет как раненный зверь.
— Моя львица... — шепчет, будто в мороке, видя перед собой только блеск черных глаз. Фария ласкает его член, языком следуя по венам, а затем, сжимая его основание, заглатывает до предела, и Коул запрокидывает голову от удовольствия, вглядывается задурманенным взором в качающийся над ним потолок. Он не знает, как такое возможно, но ощущает зависимость от юной Фарии, от ее губ, рук, женского естества. Он готов подарить ей мир в эту минуту. Коул закрывает глаза, растворяясь в наслаждении, и обхватывает голову наложницы, вгоняя член глубже, резче, он болезненно морщится, когда в покои стучаться, и наращивает темп, отчего Фария задыхается, упирается в его бедра ладонями. Наконец, он кончает, наполняя ее горло семенем, и разрешает войти напуганному, бледному, как мел, Ансару. Он семенит к нему быстрыми шагами и, склоняясь к уху, шепчет плохие новости, от которых трясутся руки и ноги.