Если бы она помнила о словах короля, затерянных во времени, покрытых прошлым, жила бы она так же беззаботно и счастливо, зная, что придет конец ее свободе? Но ведь это было так давно, что даже постаравшись она не может вспомнить встречу с повелителем, о котором говорят разве что шепотом, с опаской, будто боясь его верных псов, которые готовы перегрызть за него глотку. Они сопровождают их в дороге, иногда переговариваясь и набивая повозки с клетками плачущими девушками, исполняя волю короля, лишь недавно вернувшегося с похода. Он вернулся с победой, и из редких разговоров стражников Даяна понимает, что сейчас в столице творится нечто невообразимое, что туда согнаны многочисленные торговцы, циркачи, артисты, падшие женщины, что церковь, зависящая от настроения короля, закрывает глаза на устроенную им вакханалию, что он рассыпает золото, щедро одаривая им своих соратников, покупая их преданность, окружая себя только верными людьми. Раздает плодородные земли храбрецам, чтобы потом, в будущем, снова пойти с ними в бой.
Чтобы завоевывать, подчинять, хоть как-то унимать свои безмерные амбиции, чтобы заливать свое тщеславие кровью завоеванных народов. Именно за тягу к войне и бесстрашие перед смертью в народе его прозвали дьяволом, а за жестокость и безжалостность — посланником ада, который хочет ввергнуть землю в пламенное пекло. И Даяна, слышавшая отголоски людской молвы, представляет его обезображенным в многочисленных битвах мужчиной с глазами зверя, оскалом волка, с мертвым сердцем, которое не умеет ни любить, ни привязываться.
Что-то яркое врывается в сон, и она открывает глаза, скидывая с себя образы короля и замечая стоящего за железными прутьями мужчину. Он освещает сидящих девушек факелом и сально улыбается, призывая своего друга посмотреть.
— Взгляни, какие крошки, Брайт, может, повеселимся прежде чем отдавать их в замок? От них не убудет.
— Отойди от повозки, Каен, иначе я лично спущу с тебя шкуру, — стражник, куда более сдержанный и серьезный, оттесняет от повозки Каена и всего на миг встречается взглядом с Даяной. Застывает будто, разглядывая красивое лицо, всматриваясь в бездонные озера, и поводит головой, избавляясь от скрипучего голоса ведьмы, той самой, которую когда-то давным-давно он привез с долины теней. Она внезапно врезается в сознание, вспышкой, молнией, вызвав в хмуром воине всполох беспокойства.
"Он заберет твои глаза. Запомни..."
Роняет ругательство, делая шаг назад и ясно вспоминая тот день, когда их повелитель праздновал победу и даже слова старой ведьмы не омрачили радость оттого, что Коул Дорр стал единовластным королем, правда, ценой этому стала жизнь старшего брата.
— Черт с тобой, Брайт, так или иначе после замка они окажутся в наших руках. Пусть не такие свежие, но все же. Я потерплю, — Каен мечтательно присвистывает, а Даяна прижимает колени к груди и утыкается в них лицом, в полной мере осознавая, что обратного пути нет, что дорогу за ее спиной запорошит пылью, и ей не убежать, не найти родительский дом, что она сгниет, потерявшись в темных коридорах замка, которые встречают ее шумной беготней и гвалтом людских голосов. Уже пятый день как длится пир в честь возвращения короля, и многочисленные слуги едва успевают готовить, убирать, принимать прибывших из закоулков империи девушек. С ними не церемонятся, грубо толкая в помывочные комнаты и натирают их тела до красна, до боли, смывая дорожную пыль и возвращая загнанным рабыням человеческий вид. Их одевают в полупрозрачные одежды, не скрывающие наготу, распускают волосы, намазывают ароматными маслами, а затем ввергают в ад, где пьяные разгоряченные воины хватают первых попавшихся девушек и подчиняют их тут же, на глазах веселящейся толпы.
Не обремененный моральными принципами король позволяет людям вскрывать в себе все самое аморальное, грязное, прекрасно понимая человеческую природу и давая приближенным то, что им нужно: деньги и удовольствие. Он приспускает арканы на их шеях, но ровно до тех пор, пока они не скинут напряжение войны и не устанут от празднества. А затем, когда вино перестает литься рекой, и истерзанные рабыни прячутся в своих каморках, зализывая раны, он возвращает дисциплину, с утра до вечера заставляя воинов, остающихся при замке, тренироваться.
Он не кичится сам участвовать в вакханалии, но не позволяет вину задурманить разум, он контролирует каждое мгновение своей жизни и, мнимый от природы, не доверяющий никому вокруг, наблюдает за настроением воинов, которые наряду с уважением испытывают чуть ли не суеверный страх. Они боролись с ним плечом к плечу на поле битвы и не раз видели, как сама смерть избегала встреч с ним. Как, пойманная за хвост сильной рукой, вставала в его ряды, под его знамена.