— Не бойся, он безобиден. Нашедший его слуга вырвал ему жало.
— Зачем ты принесла его сюда?! Убей немедленно! — голос Самиры срывается на визг и, все еще дрожа от страха, она отходит еще дальше от продолжающей рассматривать скорпиона наложницы. Наконец, выравнивает дыхание и вскидывает подбородок, возвращая вид настоящей королевы. Чуть надменный, горделивый, статный.
— Только посмотри на него, он великолепен. Такой маленький, незаметный, но несущий в своем жале смерть. Ты знаешь, что одной капли яда достаточно, чтобы убить ребенка? — Даяна переводит вопросительный взгляд на бывшую подругу и опять улыбается, сладко, обманчиво, чувствуя, как грязь налипает на нее комьями. Раньше ей была не знакома фальшь, неискренность и игры, но сложно оставаться святой в шаге от смерти, смерти, что принесла с собой Самира, пришедшая к ней в тот вечер.
— Что тебе надо?
— Мне? Не знаю, я просто хотела поделиться с тобой, — Даяна совершенно спокойно выпускает скорпиона на пол и под громкий визг Самиры наступает на него ногой, с легкостью убивая того, кто несколько дней назад чуть не убил ее. — Ее даже не предали земле... Фарию. Сейчас ее распотрошенное тело лежит за стенами замка, обглоданное собаками и окоченевшее на морозе.
— И? Причем здесь я? Ты должна радоваться, что пожелавший убить тебя наказан, — Самира делает вид, что контролирует ситуацию, но шея ее покрывается алыми пятнами и, чтобы скрыть нервозность, она перебирает пальцами подвеску на своей груди. Даяна загадочно ухмыляется, постепенно приближаясь к ней и останавливаясь в шаге от растерявшейся фаворитки. Она смело выдерживает ее надменный взгляд и шепчет:
— Я хочу рассказать тебе, что я пережила, хочу, чтобы ты знала, каково это чувствовать ее приближение. Кто знает, может, когда-нибудь тебе это пригодится.
— Пошла вон отсюда... — Самира шипит, зло и предостерегающе, но Даяна лишь издает смешок и, игнорируя ее браваду, продолжает:
— Сначала ты ощущаешь легкую слабость, тошноту, головокружение, постепенно перерастающее в дикую головную боль. У тебя пересыхает во рту и начинает жечь в груди, но это не самое страшное, Самира. Самое страшное, когда тебя отказывается слушать собственное тело и ты не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, его сводит судорогой до такой степени, что ты не можешь разжать зубы. Ты хочешь сделать вдох, но, представь себе, даже это не подвластно тебе, потому что легкие скованы ядом, а боль становится настолько сильной, что ты мечтаешь о смерти.
— Достаточно!
— О, не-е-ет, я еще не закончила. Потом, когда яд подбирается к сердцу, ты чувствуешь дикий холод, он лижет кожу и внутренности, и ты перестаешь сопротивляться, отсчитывая удары сердца и радуясь, что все это скоро закончится, ты уснешь и не будешь испытывать боли. Я тоже хотела. Уснуть. Но повелитель не отпустил меня. Он держал меня крепко, укачивая в своих объятиях, и рассказывал о древнем замке и красоте западных земель. Он обещал мне показать его...
При этих словах лицо Самиры перекашивается от ярости и она сжимает кулаки, желая заткнуть рот обнаглевшей рабыне, что пришла в ее покои с обвинениями.
— Знаешь, наверное, мне стоит сказать тебе спасибо, ведь этим поступком ты доказала, что я не безразлична ему.
— Каким поступком? Что ты несешь?
— Кто как не ты принесла в мои покои смерть? И не бойся, я не скажу об этом господину, ибо намного приятнее думать о том, что ты захлебываешься в собственном яде, зная, что ему больше не нужна твоя любовь. Уже не нужна. Завтра мы выезжаем... в древнюю цитадель, что находится в западных горах, — Даяна довольно улыбается, замечая первые признаки слез в глазах Самиры и, развернувшись, переводит дыхание, все больше разочаровываясь в себе и утопая в болоте интриг, против воли увлекших ее в трясину. Она выходит за дверь, так и не обернувшись назад на раздавленную такой новостью Самиру, и прижимается лбом к холоду каменной стены. Шепчет тихое "нет" и все больше ненавидит себя за то, что не может сопротивляться тьме, обступающей ее и превращающей в свое подобие. Ей хочется вырваться отсюда, утонуть в жарком шепоте Энэя и забыть повелителя навсегда, но вместо этого она должна следовать за ним, в тот самый замок, о котором он говорил.
Король сдерживает обещания и с нетерпением ждет, когда маленькая наложница поправится, наберется сил, чтобы выдержать долгое путешествие. Он каждый вечер посылает слугу узнать о ее самочувствии и распоряжается сборами лично, словно этой напускной деятельностью отвлекая себя от потери. Потому что выбрав одну, он потерял другую, и тоска по ней нет-нет, но всколыхнет его мысли, отчего Коул приказывает слугам сменить в покоях ковры, шторы, покрывала — все, что могло впитать и впитало аромат пряных благовоний. Впрочем, ностальгия по Фарие длится недолго, потому что сильнее воспоминаний о ней оказываются мысли о Даяне и том самом моменте, когда она лежала в его руках и свет в ее глазах угасал.