А Даяна в это время не знает, как признаться, не вызовет ли ее ответ гнев у господина?
— Так что?
— Я чувствую легкость, словно железные оковы, сковывающие мои ноги, пали, и если сделать шаг, я смогу улететь отсюда, обрести...
— Свободу? Я прав? — Она кивает, ощущая его тяжелый пронзительный взгляд, и Коул улыбается одними уголками губ. — В этом и есть очарование этого места. Каждый, кто когда-нибудь вступал на эту землю, чувствовал близость свободы. Наверное, поэтому остатки восстания пришли именно сюда. Посмотри на плиты под нашими ногами, Даяна, все они омыты кровью, кровью тех, кто до последнего вдоха боролся за свою правду, за свою свободу. Кажется, я до сих пор чувствую ее запах, слышу стоны казненных. Я убил всех, кто пошел против меня, я вырезал целые селения, прятавшие от меня предателей, я утонул в крови, да, но не захлебнулся, лишь стал сильнее, крепче, могущественнее.
— Так вы оправдываете себя за жестокость? — Даяна в ужасе сжимает губы, испуганно поднимая на него взгляд и проклиная свою несдержанность, ведь господин убивал и за меньшее, но Коул, всего на секунду задумавшись над ее словами, громко смеется, поражаясь смелости маленькой рабыни, озвучившей его потаенные мысли.
— Ты должна кое-что понять, Даяна. Человек понимает лишь силу и лишь в страхе рождается абсолютное повиновение, именно поэтому мое имя известно по всему миру. На земле нет ни одного места, где бы не слышали о Коуле Дорре. Каждый сам выбирает свою судьбу, я выбрал эту. Слава, власть, поклонение...
— Но я не выбирала свою судьбу, — Даяна хмурится, вспоминая, что ее мнения не спросили, просто однажды пришли в ее дом и забрали. Забрали насильно, вырвали с корнем, растоптав ее мечты и жизнь.
— Все верно, просто у кого-то не хватает смелости, поэтому они позволяют выбирать за них. За тебя это сделал я, — Коул склоняется над ней, обхватывая подбородок пальцами и нежно целуя приоткрытые губы. Они теплые, податливые, вкусные, ему нравится ее отзывчивость, пусть и продиктованная покорностью рабыни и гаремными правилами — наложница не может отказать своему господину, когда бы он не захотел и где бы он не захотел. Он сжимает ее в объятиях крепко, почти больно, силой этой показывая свою власть над ней. Он проталкивает язык глубже, сбивая ее дыхание, ощущая ее дрожь, и внезапно прекращает поцелуй, прижимается своим лбом к ее, стыдясь все возрастающей привязанности к маленькой рабыне, которая делает его сердце живым рядом с ней. Он чувствует, как оно бьется, он страшится этих эмоций, но не может не признать — они доставляют ему болезненное удовольствие. — А теперь оставь меня, отдохни с дороги. Вечером придешь ко мне, — он произносит сухие слова, а сам не разжимает хватки, лаская пальцами ее шею, целуя в лоб, висок, линию волос. Лишь наигравшись этими поцелуями, он делает шаг назад, тут же отворачиваясь и возвращаясь взором к горизонту, туда, где ждут его новые земли, бессмертная слава и, конечно же, власть.
Глава 21
Эта ночь странная, молчаливая, чужая. Даяна сидит обхватив колени, прижав их к нагой груди, с тоской рассматривая столп лунного света, что сочится через узкое окно. Он проходит по полу, крадется к королевской постели и широкой полосой продолжает путь, к стене, что наконец останавливает его. Маленькая рабыня ощущает необъяснимую грусть, которая закралась в ее сердце с самой первой минуты нахождения в этом замке, и думает о том, что это место волшебно не только стремлением к свободе, но и странным покоем, умиротворением. Ей хорошо и приятно, внутри теплая нега от наслаждения, что раз за разом дарил ей повелитель, который и сейчас ласкает ее спину, следуя по позвонкам пальцами, вверх-вниз порхая по зарубцевавшейся коже. Он молчалив, задумчив и мягок. Ни словом, ни действием, ни взглядом не показывает своего недовольства, гнева или суровости, и Даяне кажется, что это не ее господин, что его подменили едва он вступил на древнюю землю. Он не пахнет кровью, пеплом и смертью, и ад, который он создал, остался там, за каменными кручами.
Если бы так было всегда, она смогла бы его принять, забыла бы о свободе, теплых краях и солнце, что обещал ей Энэй, но уже слишком поздно, Энэй засел глубоко в сердце, въелся в него, наверное, навсегда. Ведь любовь вечна?
— О чем ты думаешь, Даяна из Саундора? — он чувствует ее состояние кожей, будто у них одно сердце на двоих, и сам не может избавиться от странной тоски, которая легла на разморенное тело.
— О том, что наступит момент, когда мы покинем это место. Здесь так тихо, — ни стонов казненных, ни криков наказанных, ни злорадного шепота слуг, ядовитых проклятий наложниц. Здесь все по-другому и Даяна верит, что так было и будет всегда. Наивно с ее стороны, потому что это зависит не от замка, не от земель, не от воздуха, но от людей, что несут за собой все пороки.