— Скоро узнаешь... — он шепчет в ее губы, отвлекая поцелуем, впечатывая в себя до боли, до онемения, он целует ее властно и даже грубо, будто показывая силу своей власти над ней: вот она, маленькая наложница, вросла в него, смята, обездвижена, не может не то что пошевелиться, но и вдохнуть без его разрешения. Поэтому Даяна протестующе упирается в его плечи, ей больно и страшно, король может раздавить её, стоит ему приложить чуть больше усилий, сломать кости, раздробить на осколки. Она пытается сделать вдох, но не может, отчего страх нарастает подобно лавине, и Коул чувствует ее панику, разжимает тиски объятий и прекращает терзать вкусные губы. Смотрит на ее растерянность и непонимание, смягчаясь, оттаивая, возвращая контроль, заглушая в себе желание избавиться от возможных разочарований. Время покажет, а пока она в его руках, дышит с ним одним воздухом, живет для него и все ее мысли пропитаны им.
Им ли...
Коул проводит костяшками пальцев по ее скуле, линии челюсти, он обхватывает тонкую шею ладонью и ведет ею вниз, на часто вздымающуюся грудь, в которой отчаянно бьется сердце. Одним движением освобождает мягкие холмы от платья и ласкает соски, прищипывая их, обводя пальцами. Кожа Даяны покрывается мурашками, и она вонзает пальцы в плечи господина, смотря на него из-под опущенных ресниц. Он красив, по-мужски привлекателен, с правильными чертами. Его глаза разного оттенка, но это заметно лишь с близкого расстояния, если всмотреться в радужку. У него сухие губы, чаще всего сжатые в жесткую линию, но Даяна знает, что они могут растягиваться в улыбке, которая открывает вид на ряд ровных зубов — редкость у мужчины, ведь они теряют их в драках и битвах, а бедняки — от странной болезни, которая рушит их, шатает, отчего они выпадают, оставляя после себя голые челюсти. У повелителя тяжелый взгляд и каждый раз, когда он смотрит на нее, ее будто давит каменная глыба, а если он недоволен, то взгляд его превращается в острую бритву. Но сейчас он наполнен желанием, пламенным, опасным, которое искрами своими порождает желание в ней. За все это время она привыкла чувствовать его в себе, привыкла к его настроению, хоть оно и меняется в одно мгновение. Он бывает удивительно нежен, бывает груб, но даже грубость его может доставить удовольствие, потому что он не переступает черту, не превращает грубость в насилие. По крайней мере с ней. Она не знает, какой он с другими рабынями, но догадывается, что синяки и ссадины на коже Самиры — результат его несдержанности, его плохого к ней отношения, ее падения в его глазах, ведь она так и не исполнила его мечту о наследнике.
При воспоминании об этом Даяна сникает — время, данное Ледой, выходит, и совсем скоро отвар, что спасает её от зачатия, закончится. Она станет беззащитной и сможет понести от короля, а это лишит ее свободы и счастья рядом с Энэем. Она останется в жестоком и кровавом мире и подарит этому миру еще одну душу, кинет ее на растерзание тьмы. Даяна думает об этом, пока повелитель целует ее шею, ведет языком по нежной коже, прикусывает выпирающую ключицу. Он обхватывает теплыми губами соски, оставляя засосы на полукружиях, он пропускает руку вниз и ласкает маленькую рабыню, подготавливая ее, наконец добиваясь тихих стонов, ее ответной реакции. Она двигается в такт его ласкам, приподнимаясь, дыша часто, рвано, она заключает его лицо в объятия прохладных ладоней и целует, порывистостью этой напоминая своего хозяина.
— Помни, кто твой господин, Даяна, помни каждую минуту, каждым своим вдохом, и я принесу к твоим ногам мир, — он шепчет в ее губы бессвязно, вряд ли заботясь о том, чтобы его слова были поняты, потому что эти обещания — проявление слабости, а он не может быть слабым, ни с кем и никогда. Коул ощущает ее влагу на пальцах и глухо рычит, живо представляя, как горячо и влажно в ней. Он нетерпеливо высвобождает член и столь же нетерпеливо входит в нее, впивается в ее бёдра и пригвождает к себе, не давая ей приподняться. Видимо, она и есть его проклятье, потому что он дуреет от ее тесноты и хочет заласкать ее так же сильно, как и разорвать на части, причинить боль, сжать до синяков, до умоляющих стонов. — Моя маленькая рабыня... — он закрывает глаза, чуть запрокидывая голову, ослабляя хватку, и Даяна начинает двигаться, плавно подниматься и опускаться. Ее грудь красиво колышится в такт движениям и Коул сминает ее ладонями, вылизывает языком, засасывает губами.