Даяна прекрасна в секунды наслаждения, поэтому он вглядывается в ее лицо, скалится от удовольствия и теряет контроль, проигрывая инстинктам. Он хочет, чтобы ее идеальный лоб избороздила хмурая складка - признак близкой разрядки, поэтому он двигается навстречу ее телу, подбрасывая бёдра, вколачиваясь резче, сильнее, чаще. Его лоб покрывается потом, так же, как ее виски, и Коул слизывает блестящие бисеринки с ее кожи, краем глаза замечая движение за ее спиной. Он не прекращает толчков, сжимая ее ягодицы, и от прикосновения их тел по пустому залу разносятся шлепки.
Даяна запрокидывает голову, скулит, умоляя не останавливаться, и протяжно стонет, получая то, отчего тело становится слабым, бесконтрольным, податливым. Она обмякает в его руках, произнося слова благодарности, и Коул кончает следом, расслабленно откидываясь на спинку стула, чувствуя, как нега растекается по усталым мышцам. Он ухмыляется, зная то, о чем Даяна ещё не догадывается, не видит, но уже чувствует, ее окатывает волной жара и она оборачивается назад, замечая неожиданного гостя. Краска стыда заливает щеки, шею, грудь и в глазах её отображается мука вперемешку с раскаянием. Дрожащими от волнения руками она прикрывает нагую грудь и едва сдерживает слезы, видя в глазах Энэя не меньшую муку.
Его госпожа, его любовь, чистая, непорочная, светлая — в кровавых объятиях короля. Что может быть ужасней. Только собственное бессилие изменить что-либо в эту секунду, вырвать ее, укутать своей заботой. Спасти. Не сейчас, не сегодня, но скоро. Совсем скоро. Для этого он сюда и приехал.
Глава 23
Он знает, что такое ад не понаслышке: он видел ад на поле боя, когда копыта его лошади месили землю, щедро политую кровью, усыпанную телами павших воинов; он видел ад в подвалах замка, где денно и нощно вершилось правосудие, а люди сходили с ума от пыток и боли; он видел ад в глазах друга, когда Коул Дорр поднимал меч над женщинами и детьми, без жалости убивая даже младенцев. Он до сих пор видит ад в своем отражении, потому что мало чем отличается от своего короля, нашедшего в нем что-то родственно близкое. Их души переплелись еще в детстве, когда зародилась дружба, и продолжали врастать друг в друга все это время, пока горячее сердце, внезапно наполнившееся мучительным чувством, не начало протестовать. Оно стучит о ребра и сжимается, качая расплавленную в лаву кровь и подчиняя разум себе. Легко. Без борьбы. Отчего Энэй, уставший и измотанный за последние два месяца, ссутулившись, сидит за столом и рассматривает свои огрубевшие мозолистые руки. Он молчалив и угрюм, и увиденная недавно картина так и стоит перед глазами: стонущая Даяна, широкие ладони на ее бедрах, обнаженная грудь с алыми на ней засосами. Он пытается утихомирить ревность, затопить горечь вином, но получается из рук вон плохо, и диалог с повелителем то и дело запинается, заполняется паузой, гнетущей тишиной.
Они сидят в огромном зале за большим столом, уставленным различными блюдами, но у Энэя кусок в горло не лезет, потому что в венах — яд, и хочется выплюнуть его в лицо повелителя, закричать на весь замок, чтобы он не смел касаться маленькой рабыни — кровавые следы от его рук не смотрятся на ее бледной коже.
— Как отдохнул? По тебе и не скажешь, — Коул внимательно рассматривает Энэя, отмечая, что его лицо загорело, будто обветрилось от соленого морского ветра, заросло щетиной, и взгляд его угасший, невеселый. Он видит перед собой друга, но одновременно чужака, будто скрывающего что-то, и есть стойкое ощущение, что власть над ним уже не такая как прежде — пошатнулась, надорвалась, играет в черных глазах бликами хмурой обиды.
— Много забот, ты же знаешь, — Энэй говорит правду, но отчего-то не смотрит в глаза, упорно разглядывая кубок в своих руках. Подготовка к побегу выматывает: не тело — душу, и каждый день начинается с голоса совести, которая призывает остановиться, быть верным повелителю, верить в него, в его идею. Но совесть трусливо замолкает, едва в памяти всплывает лик Даяны. Маленькой светлой девчонки с крыльями за спиной.
— Может, я могу помочь?
— Увы, тут ты бессилен. К сожалению, твоя власть имеет границы, — Энэй грустно улыбается, не замечая, как при этих словах на лице повелителя дергается мускул. Кто-то, тем более, лучший друг, подставил под сомнение его власть, усомнился в его могуществе, поставил его силу в человеческие рамки, которые он уже давно пересек, они стали тесны ему. Взгляд Коула тяжелеет и наполняется злостью, он ухмыляется, а Энэй, тряхнув головой и сбросив морок сна, салютует ему кубком: — Выпьем, Коул, за нас!