— Ошибаешься, друг, моя власть безгранична. Вот увидишь, — Коул выпивает до дна, с силой ударяя пустым кубком по столу и призывая слугу. — Приготовьте милорду комнату и ванну, и пусть одна из наложниц разомнет его мышцы и усладит тело. Так ты готов вернуться в столицу или тебе нужно время? — Уже к Энэю обращается король, вставая и желая отправиться к себе. — Если да, то нам нужно возвращаться, не забывай: грядет война.
Плечи Энэя сникают еще больше и сам он словно сдувается под грузом совести — он готов, но не к войне вовсе.
— Да, конечно, как прикажешь.
Она дрожит словно осиновый лист, вздрагивая при каждом шорохе и устремляя взгляд вверх, где в прорехах прохудившейся крыши видны куски вечернего неба. В старой заброшенной конюшне темно, и Даяне кажется, что в пустых стойлах прячутся сказочные существа, о которых в народе слагают различные истории и легенды. Они бывают добрыми, но чаще — злыми, так легче пугать непослушных детей, тем интереснее слушать, передавать из уст в уста. Она стоит как можно ближе к двери, прислушиваясь к звукам и ожидая Энэя, встречу с которым организовала верная Леда, и не может побороть страх, ведь они ходят по грани, один порыв ветра и оступятся, полетят в бездну, из которой уже не будет выхода. Единственное, что спасает, — вера в Энэя, который, осторожно открыв ворота, просачивается внутрь.
Он улыбается, когда маленькая госпожа кидается ему на грудь, и, счастливый, взволнованный встречей, целует ее в макушку, сжимая дрожащее тело в надежных объятиях.
— Моя госпожа, — он шепчет, и ее волосы щекочут ему губы, аромат ее кожи наполняет легкие. Он утопает в наслаждении от ее близости и закрывает глаза, дыша глубоко, с натугой — ранение на охоте не отпустило даже спустя столько времени, и в груди теснота, будто ее распирает воздухом. Он гладит Даяну по голове, зарывается пальцами в ее волосы и, несдержанно, дико, припадает к ее приоткрытым губам. Он скучал, боже, как он горел в дали от нее! И сейчас, пробуя ее на вкус, он готов отказаться от жизни, которая была до нее. Все пыль, ерунда, он и не жил вовсе. Он, верно, обезумел, но в безумии этом так сладко и хорошо. — Моя Даяна, мой ангел, — его жаркий шепот оседает на коже, на мочке уха, шее, его руки по-собственнически сжимают ее талию, и Энэй глухо рычит, чувствуя, как она податлива, как отзывчива. Она скучала тоже, поэтому так самозабвенно целует его, жмется, ласкает пальчиками шею, затылок. Он готов заласкать ее до беспамятства, но страх спугнуть ее останавливает, Энэй берет себя в руки и, прижавшись своим лбом к ее, закрывает глаза, утихомиривает возбуждение. — Ты дрожишь...
— Здесь холодно.
Энэй улыбается, отстраняясь, заглядывая в искрящиеся счастьем глаза, что так доверчиво смотрят на него, рождая в нем трепет — он обязан защитить и уберечь ее от Коула, иначе он не обретет покоя, ни на этом, ни на том свете.
— Холод остался за горами, Даяна. Ты снилась мне и, не представляешь, я молил бога, чтобы сон этот не заканчивался никогда. Во сне ты была свободна и у меня был шанс на твою благосклонность, — она застенчиво улыбается, оглаживая ворот его рубахи, касаясь кончиками пальцев упругой и горячей кожи, венки, что бьется частым-частым пульсом. — Я спешил, и то, что вы оказались здесь, иначе как подарком судьбы не назовешь. Корабль стоит на причале в двух днях пути отсюда, ниже по побережью.
— Как ты узнал, что король приехал в этот замок?
— О, Даяна, ты не знаешь всю силу людской молвы. Весть о том, что он решил посетить древнюю крепость, разлетелась по ветру. — Она хочет задать главный вопрос: когда? Но не решается, хмуря брови и думая о том, что месяц, данный Ледой, на исходе, и им нужно успеть прежде, чем она понесет от короля. Энэй бережно касается ее щеки, в очередной раз поражаясь ее красотой, и продолжает: — Повелитель отдал приказ собираться, через три дня мы должны выступить домой, — Даяна резко вскидывает голову, и в глазах ее плещется страх и растерянность. Разве это не отдалит их от мечты? И, будто читая ее мысли, Энэй шепчет: — Поэтому нам нужно торопиться, я подготовлю все необходимое и завтра ночью мы должны покинуть замок. Ты готова, Даяна? — он становится серьезен и на губах ни тени улыбки. Ее красивые глаза распахиваются от понимания — свобода близка, так близка, что становится не по себе, по спине проходит холодок страха, и маленькая рабыня кусает губы, взвешивая все за и против.
Страшно, слишком страшно, чтобы произнести хоть слово.