— Сомневаешься? — в его голосе проскальзывает нотка обиды, и Энэй морщится, но Даяна стремительно встает на носочки и обхватывает его лицо ладонями. Шепчет прямо в губы, обдавая их горячим дыханием:
— Нет-нет-нет, милорд, никогда, ни секунды, все это время я жила лишь мыслями о том, что придет момент, когда власть господина падет, разрушится, позволит мне быть счастливой рядом с вами. Я пойду на все ради этого, рискну жизнью, если потребуется, потому что мое сердце принадлежит вам, вот, послушайте, — она берет его широкую ладонь и кладет на свою грудь, где ощутимо бьется пламенное сердце. Она так искренна в своем порыве, что Энэй в восхищении смотрит в ее глаза, наполненные светом надежды. Он не видел ничего прекраснее. И его дурманит мысль о том, что сердце ее принадлежит ему, а не великому Коулу Дорру, что видит в женщинах лишь удовольствие и не замечает самого главного — то, во имя чего существует мир.
— Тогда я придумаю что-нибудь, чтобы он не призвал тебя завтра.
— Вряд ли призовет, я должна прийти к нему сегодня, — ее слова ножом по венам, и Энэй сжимает челюсти от злости. Опять, он опять будет владеть ею, и, будто вспомнив, кому она принадлежит, кто ее хозяин, Энэй опускает руки, становится напряжен.
— Я передам через Леду детали, будь осторожна, моя госпожа, и можешь не переживать — эта ночь последняя для вас, более он не будет властен над тобой, — напоследок он целует ее холодные пальцы, ладонь и через силу отпускает, отходит в сторону, чтобы выйти из конюшни первым и дать ей знак. Она уйдет, исчезнет в сумерках и объятиях господина, пока он будет мучаться от ревности и злости: на Коула Дорра, который не оставил им выбора кроме как обмануть его, предать, бросить на растерзании тьмы и крови. И Энэй не подозревает, как близко повелитель подошел к осознанию — есть иной путь, он призрачен, незнаком, опасен, он за плечами Даяны — белыми крыльями, ярким светом, он в ее глазах, в ее душе, в ее чистом сердце, что бьется не ради него и не во имя его. Что предает и боль от этого предательства ввергнет его во мрак еще больший и еще худший.
Глава 24
За время пребывания в горной обители она успела изучить его комнату до мелочей — вплоть до трещинок на потолке, она успела изучить и его: непредсказуемого, многогранного, полного достоинства и тайн, крови, жестокости и сомнений. Она знает каждый его шрам, водит по воздуху пальчиком, будто воссоздавая рисунок его кожи: вот самый большой, пересекающий литые мышцы живота, застарелый, бледный, ровный. Следующий, под ключицей, поменьше, есть на плече, на запястье, под лопаткой у позвонков, на пояснице, идущий вниз. Они рассыпаны по коже штрихами и каждый из них — доказательство его отваги, почти что безрассудства, потому что Коул Дорр презирает страх, ненавидит слабость и трусость. Он, рожденный для войны, питается вдохновением смерти и сеет ее не жалея, не задумываясь, что жизнь, данная богом, одна и никто не имеет права забирать ее во имя своих амбиций.
Каждый его шрам — это чья-то трагедия, погубленная душа, и Даяна с грустью смотрит в спину стоящего у окна повелителя. Она ощущает приятный трепет внутри, там, где бьется сердце, потому что наряду с грустью в ней пылает радость — сегодня последняя ночь и уже завтра она покинет мир Коула Дорра, обретет свободу.
— Подойди, Даяна, — он просит, не поворачиваясь, продолжая вглядываться в горизонт, и Даяна бесшумно встает с постели и подходит к повелителю, касаясь его руки своей. Он обнажен и против воли она скользит по нему взглядом, отмечая совершенство форм: ширину плеч, узкую талию, подтянутые ягодицы и ноги. Он привлекателен, о боги, но черная душа портит впечатление, отталкивает холодом. — Посмотри туда, — он указывает пальцем на кромку горизонта, где расположилась полоска тьмы, и поясняет: — Видишь те облака? Не удивлюсь, если завтра начнется буря. Ты боишься грозы? — наконец, он поворачивается к ней, кладя горячие ладони на ее талию и перехватывая ясный взгляд. Его глаза сейчас напоминают грозовое небо, и Даяна кивает, потому что она боится Коула, боится непогоды, что несет его многогранный характер. Он сильнее сжимает пальцами упругую плоть ее тела, но тут же разжимает их, помня, какое оно нежное и как некрасиво на нем смотрятся синяки. — Я тоже боялся — в детстве, когда еще верил, что бог таким образом гневается на нас за наши грехи. И я, сидя под столом в своих покоях, просил прощения за каждый свой проступок: за убитую птицу и ругательства на старую кормилицу, воспитавшую меня, за упрямый, по словам отца, характер, и за синяк, что я поставил дворовому мальчишке. А потом я узнал, что бога нет, и гроза лишь одно из явлений природы. Все просто, мы сами верим в то, что выдумываем, и это затягивает нас, дает нам мнимые надежды, а потом убивает разочарованием.