Леда ненавязчиво освобождается от рук рабыни и грустно качает головой.
"Нет, Даяна, мое место здесь, на этой земле, и я умру на ней. Не переживай, он не убьет меня, но даже если это и так, я приму это как освобождение. Твоя свобода ждет тебя там, в чужих землях, а моя — в смерти. Я не боюсь ее, поверь мне. Я хочу, чтобы ты была счастлива, мой светлый ангел, поэтому не думай обо мне, забудь и не вини себя ни в чем. Каждый выбирает свой путь. Иди же, медлить нельзя."
Леда подталкивает ее к выходу, всучивая в руки вещи, и напоследок прижимается губами к прохладному лбу.
"Благослови вас господь. Через кухню, слуги спят. Иди, Даяна, он ждет тебя," — она ловит прощальную улыбку подруги и, закрыв за ней дверь, прячет лицо в ладони, сотрясаясь от рыданий и обессиленно опускаясь на пол. Если кто-то и должен гореть в пламени предательства, то точно не Даяна, но иначе быть не может — никто и никогда не смог обмануть судьбу.
Начинается буря, и природа нашептывает, предупреждая, остерегая, пытаясь остановить две темные фигуры, крадущиеся к воротам замка. Одна из них — маленькая и худая, спрятавшая свое лицо за глубоким капюшоном, который то и дело норовит слететь с головы, вторая — высокая и широкоплечая, идущая чуть впереди и делающая предупредительный жест стоящему на посту воину.
— Опусти меч, Саан, это я. — Воин, узнавая голос военачальника, опускает оружие и, щурясь, всматривается в идущего позади Энэя человека. Бесполезно, потому что капюшон слишком низко опущен, а пляшущее пламя факела, готового в любой момент потухнуть от резких порывов ветра, освещает лишь аккуратный подбородок и сжатые в тонкую полоску губы.
— Милорд, вы покидаете замок? В такую бурю?
— Мне приказано доставить эту девушку домой, — Энэй совершенно спокоен: высоко поднятый подбородок, уверенный голос и расслабленная поза, вот только пальцы сжимают рукоять клинка до хруста. Если на его пути встанет преграда, он, не задумываясь, избавиться от нее, перережет горло одним взмахом руки.
— Уж лучше переждать до утра.
— Не лучше, я не могу ослушаться приказа повелителя, — Энэй озирается на темный замок, оставшийся за спиной, и закрывает собой Даяну, когда воин заинтересованно вытягивает шею.
— Как скажите, милорд, поторопитесь, скоро хлынет, — скрип засовов теряется в громовом раскате, и Энэй с Даяной, последний раз обернувшись на цитадель, быстрыми шагами пересекают невидимую границу власти Коула Дорра. За этими воротами свобода, счастье, мечты, а позади них вечное дыхание смерти и тьма, которая застыла в глазах короля, в это время стоящего у окна и бесцельно смотрящего на точно такую же тьму за окном. Он прижимает ладонь к груди, где болезненно горькое разочарование рассекает мышцы, входит все глубже и глубже, задевает ребра и, протыкая легкое, вонзается в самое сердце.
В то самое сердце, что благодаря маленькой рабыне наполнилось жизнью.
Коул пошатывается от боли в груди, хватаясь за выступ подоконника обеими руками и с трудом удерживаясь на ногах. Он рычит от бессилия, а больше от презрения к себе — за то, что проявил слабость и поверил, увлекся вероломным светом и предал тьму, такую родную ему, близкую, оказавшуюся намного честнее, чем отродье бога, сумевшее ослепить его своим сиянием и чистотой. Постепенно рычание становится громче, перерастает в крик, и Коул впечатывает кулак в каменную кладку, раз за разом, пытаясь заглушить душевную боль физическими страданиями. Он захлебывается в пучине ярости, и неистово колотит по стене, пока рука не немеет, а на костяшках не остается живого места, как и на его раздробленном в гранитные осколки сердце.
Только после этого он выпрямляется, застывает, будто превратившись в камень и, пропитавшись мраком до дна, поворачивается, смотрит на принесшего дурную весть с холодным безразличием, со смертельной пустотой, с этой самой секунды поселившейся в его груди.
— Можешь идти, — кивает и остается в полном одиночестве, в абсолютной тьме, потому что свет не пылает без надежды, а она упорхнула, исчезла вслед за скрытыми пеленой дождя беглецами...
Автор приостановил выкладку новых эпизодов