— Это клеймор, — вздрагивает от раздавшегося рядом мужского голоса и пригибается, склоняет голову, от шума в ушах боясь упасть. — Двуручный меч. Я приказал своим оружейникам заточить его грани, чтобы можно было не просто заколоть врага, но и наносить сокрушительные рубящие удары. Если его хорошо наточить и приложить чуть больше усилий, он может перерубить даже бедренные кости. А это самзир, я привез его с восточной войны, он принадлежал великому Эсмахану — царю Эсмирской империи. Изумительно тонкая работа, видишь? — король снимает со стены изогнутый меч, и Даяна осторожно поднимает взгляд. Смотрит на оружие в руках повелителя и не решается заглянуть в его лицо. Вдруг ему не понравится и он перережет ей горло прямо сейчас, этим самым самзиром. Но нет, он лишь переворачивает клинок туда-обратно, возвращает его на место, а потом внезапно подходит ближе и говорит твердо, приказным тоном. — Посмотри на меня
Слушается и поднимает взгляд, тут же встречаясь с тяжелым взором господина. Он испытующе смотрит в глаза покорной рабыни, читая душу, прислушиваясь к интуиции, и не находит в ней ничего из скрытного, грязного, порочного. Чиста в помыслах и напугана словно птаха.
— Как тебя зовут?
— Даяна из Саундора, — она облизывает пересохшие о волнения губы и думает о том, что он вовсе не похож на того зверя, каким она его представляла. У него человеческое лицо с правильными чертами, вместо пасти с острыми клыками ровные зубы, но глаза, что так пристально ее изучают, будто разного оттенка или же это игра теней от колеблющегося непостоянного света. Может, людская молва врет и повелитель не настолько суров, каким его рисуют. По крайней мере, он не делает ей больно. И, едва эта мысль посещает ее, как король резко зарывается пальцами в волосы на ее затылке и, грубо потянув их, вынуждает ее запрокинуть голову, прижаться к нему дрожащим от страха телом.
— Даяна из Саундора... И как давно ты в моем замке? — тянет, изучая юное лицо, отмечая каждую эмоцию в прозрачно чистом взгляде, и уже точно зная, что девочка здесь недавно. Слишком наивна и бесхитростна, еще не познавшая правил игры, придворных интриг, сплетен, заговоров. Еще не научившаяся лгать.
— Я прибыла сегодня, господин.
Коул кивает, расслабляясь, отодвигая привычную подозрительность на задний план. Он сильнее прижимает к груди хрупкое тело, ощущая нарастающее возбуждение — все же же он не лишен обыкновенных человеческих слабостей, и пусть рабыня в его руках вряд ли может похвастаться опытом, будет вести себя зажато, он возьмет свое. Подчинит, как подчинял многих, использует себе в утеху и забудет, будто ее и не было в его жизни. Повелитель толкается пахом вперед, сжав бедра Даяны, и глухо рычит, припадая к ее губам. Она неумело отвечает, оплетает его шею тонкими руками и больше всего боится разочаровать. Он высокий, поэтому ей приходится встать на носочки, но только до тех пор, пока он не подхватывает ее под ягодицы и не вынуждает обвить свои бедра ногами. Держит ее легко, словно она ничего не весит, и углубляет поцелуй, владея ее ртом, не давая ей передышки.
Даяна не замечает, как, придерживая ее одной рукой, целуя неистово жарко, он успевает развязать шнуровку штанов, и слишком поздно понимает, что произошло, когда ее бедра касается что-то твердое и потом это твердое упирается в нее. Все свершается быстро, одним толчком, ее судорожным вдохом и сжавшимися на его плечах пальцами. Она распахивает глаза от боли, напрягается, ощущая в себе что-то чужое, непривычное, что-то, отчего хочется избавиться, вытеснить, и непонимающе смотрит в лицо господина, который шумно и глубоко дышит, не двигаясь в ней, но удерживая крепко, без права на ошибку.
На его лбу появляются капельки пота, взгляд покрывается поволокой удовольствия, и Даяне кажется, что во всем виновато вино, которым от него пахнет.
— Слишком туго, расслабься, — он шепчет, приподнимая ее, опуская обратно, а Даяна не представляет, как это сделать. Как привыкнуть к тому, что в тебе глубоко мужчина и что от каждого его движения жжет и больно. И если это так неприятно, то почему там, внизу, она слышала стоны женщин, видела их довольные лица, когда воины устраивались между раздвинутых ног. — Дьявол... — цедит король, зажимая Даяну в тиски, он наращивает темп, руководя ее телом, толкаясь навстречу, он утыкается в ее шею лицом, слизывает выступившую на коже влагу, рычит глухо, утробно, дико. Последние толчки оказываются частыми, надсадными и его лицо перекашивается от удовольствия. Он запрокидывает голову назад, насаживая на себя Даяну, сжимая ее бедра до синяков, и шумно выдыхает, ощущая как его собственное тело расслабляется, оттаивает в приятной неге, наливается тяжестью.