— Я заявляю лишь правду, — ответил он; в его голосе звучала нежность, которая лишь еще больше разозлила меня. — То, что Вхарок делает с тобой, служит его целям, а не моим.
Я рассмеялась; звук был хрупким даже для моих собственных ушей.
— Как удобно. Тем временем я истекаю кровью ради его развлечения.
— Да, — согласился он, и это простое признание было более сокрушительным, чем мог бы быть любой спор. — Так и есть. И это… — Еще одна пауза. — Вызывает сожаление.
Мой вздох был слышен в последовавшей тишине.
— Вызывает сожаление, — повторила я; недоверие окрасило мой тон. — Он вырезал узоры на моей коже, пока я висела, как кусок мяса в мясной лавке, а вы находите это вызывающим сожаление? Как великодушно с вашей стороны.
— Ты бы предпочла, чтобы я лгал? — В его голосе появились едва уловимые изменения — намек на что-то похожее на разочарование, пронизывающее его слова. — Облегчило бы это твои страдания, если бы я заявил, что меня пытают твоей болью? Если бы я колотил в эти стены в беспомощном сочувствии?
— Я бы предпочла, чтобы вы позволили мне умереть, когда я просила, — прошипела я в ответ. — Я бы предпочла, чтобы вы не давали мне ложной надежды разговорами о свободе от этой жизни, а затем оставили бы меня один на один с пытками Валена. Вы ничем не лучше его.
Его смех был резким, холодным и древним, словно его сожаление внезапно угасло.
— Не сравнивай нас, Мирей, ибо ты обнаружишь, что я бесконечно хуже. Вхарок играет в жестокость, а я ее изобрел, — сказал он, и тьма клубилась сквозь его слова. — Я не твое спасение. Я не твой герой. Не принимай мое сожаление за милосердие.
От его слов кровь застыла в жилах, и ко мне пришла запоздалая мысль, что, возможно, мне не стоило провоцировать этого странного пленника рядом со мной.
— Тебе следует кое-что понять, мой маленький олененок, — продолжил он, каждое слово было выверено и обдуманно. — Я не хороший. Я не добрый. Тот маленький, незначительный кусочек твоей души, который я забрал? Я бы забрал еще тысячу. Смотрел бы, как Вхарок почти убивает тебя тысячу раз. До тех пор, пока это означало бы снятие еще одной цепи с моего тела.
Его слова ударили меня как пощечина; это небрежное признание украло у меня дыхание эффективнее любого физического удара. Я прижала ладонь к каменной стене, словно могла каким-то образом дотянуться сквозь нее, чтобы ударить его.
— Вы бы по-прежнему отказывали мне в смерти? — прошептала я, ужас подкатывал к горлу. — После того, что он со мной сделал? После того, что он обещал сделать?
— Ради свободы? — Голос моего предвестника стал ниже, интимным в своей честности. — Да. Без колебаний.
Пустота в груди запульсировала, словно недостающий кусок души распознал правду в его словах. Мне следовало этого ожидать — какую преданность я вообразила существующей между нами?
— Не путай мой разговор с заботой, — продолжил он; его голос остыл до того древнего, равнодушного тона, который я впервые услышала во тьме. — Я говорю с тобой не из-за беспокойства о твоей судьбе, а лишь потому, что оказался прикован в непосредственной близости от твоих страданий. Ты — шум в остальном бесконечной монотонности тьмы. Не более того.
Эти слова ранили глубже порезов Валена, пронзая ту крошечную надежду, которую я так глупо лелеяла.
Какой же жалкой я была, ища связи с этим мужчиной, словно нас объединяли какие-то узы, выкованные во взаимном плену. Словно он когда-либо видел во мне что-то большее, чем минутное отвлечение от своего заточения. Я, должно быть, бредила, раз думала, что он увидит во мне нечто большее, чем нечто незначительное.
— Я понимаю. — Слова прозвучали тихо и хрупко, не в силах скрыть стоящую за ними обиду. Я отодвинулась от стены, поморщившись, когда мои измученные мышцы запротестовали. — Тогда я больше не буду утруждать вас своей компанией.
Он ничего не ответил. Ни извинений, ни опровержений. Только тишина, такая же холодная и непреклонная, как камень между нами.
Я отвернулась от стены, тащась к тонкому матрасу, который теперь казался роскошью после ночи, проведенной в подвешенном состоянии. Мое тело протестовало против каждого движения, порезы снова открывались, когда я растягивала измученные мышцы. К тому времени, как я добралась до матраса, свежая кровь испачкала мою новую сорочку, но я не могла заставить себя заботиться об этом.
Осторожно ложась, я устроилась так, чтобы причинить наименьшую боль своим истерзанным плечам. Потолок надо мной расплылся, когда истощение потянуло мое сознание за собой.