— Осторожнее, — пробормотал он; его голос звучал отдаленно сквозь шум в ушах. — Давайте приведем вас в порядок.
Они опустили меня на тонкий матрас в углу. Кто-то прижал к моему лицу влажную ткань, методичными движениями стирая кровь и пот. Другая пара рук возилась с остатками моей сорочки, отдирая пропитанную кровью ткань от ран, к которым она начала присыхать. Каждое отделение посылало новые волны боли по нервной системе, но у меня не осталось энергии на крики или протесты. Мои страдания обратились внутрь — безмолвный взрыв, не оставивший места для внешнего выражения.
На краю моего зрения появился молодой стражник со сломанным носом; его лицо все еще было опухшим и обесцвеченным от моей атаки. В руках он нес неглубокую миску с водой и что-то похожее на стопку чистых тряпок. Его глаза на мгновение встретились с моими, и я ожидала увидеть там ненависть или, по крайней мере, обиду. Вместо этого в них было лишь пустое смирение, отражавшее то, что я чувствовала в собственной груди.
— Подержите ее, — сказал он остальным. — Нам нужно вымыть ей спину.
Руки переместились, поднимая меня в сидячее положение. Моя голова безвольно упала вперед, подбородок почти касался груди. Сквозь завесу спутанных волос я смотрела, как капли водянистой крови падают с моего тела на каменный пол, создавая узоры, похожие на случайные созвездия. Они напомнили мне о летнем ночном небе, когда звезды горели так ярко, что казались почти досягаемыми. Это воспоминание казалось принадлежащим кому-то другому, историей, которую мне рассказали, а не тем, что я пережила сама.
Тряпка двигалась по моей спине твердыми, эффективными движениями, стирая кровь, чтобы обнажить сеть порезов и рубцов под ней. Я знала и без взгляда, что Вален был осмотрителен в своей работе — раны заживут, оставят шрамы, но не поставят под угрозу мою жизнь. Он хотел, чтобы я была отмечена, а не мертва. Это осознание не несло в себе никаких эмоций, лишь клиническое понимание моей цели в его грандиозном замысле.
— Почти закончили, — сказал старший стражник, хотя, кому он это говорил — мне или своим товарищам — я не могла сказать. — Потом ты сможешь отдохнуть.
Отдых казался чуждой концепцией, чем-то, что принадлежало другому миру, а не тому, в котором я теперь обитала. Даже когда меня забирало беспамятство, не было истинного покоя — лишь временное отсутствие активных страданий перед началом нового цикла.
Они осторожно уложили меня обратно на матрас, как только раны были очищены и покрыты какой-то мазью, которая притупила самое сильное жжение. Старший стражник достал откуда-то из-за пределов моего поля зрения бурдюк с водой и небольшую миску жидкого бульона.
— Вам стоит попытаться что-нибудь съесть, — сказал он, поднеся миску близко к моему лицу. — Вам понадобятся силы.
Силы понадобятся мне на завтра, и на послезавтра, и на столько дней, сколько Вален решит продолжать это представление. Я отвернула лицо от предложенной еды, не в силах призвать даже самый базовый инстинкт выживания.
Стражник вздохнул, поставив миску в пределах досягаемости.
— Как пожелаете. Но вода, по крайней мере — вы должны пить.
Он прижал бурдюк к моим губам, и инстинкт взял верх там, где отказала воля. Я жадно пила; мое тело заявляло о своих потребностях, несмотря на безразличие разума. Вода была прохладной и чистой, она смывала вкус крови и страха, покрывавший язык.
Когда они сделали все, что могли, стражники удалились, не говоря больше ни слова. Дверь камеры захлопнулась за ними с окончательностью, которая должна была меня напугать, но вместо этого принесла странное облегчение. Оставшись одна в своих страданиях, я могла, по крайней мере, отбросить притворство достоинства или смелости.
Я то проваливалась в забытье, то приходила в себя. Иногда я была остро в настоящем, каждое нервное окончание кричало об облегчении. В другое время я парила в серой дымке, где боль существовала, но казалась принадлежащей кому-то другому. За закрытыми веками я видела лицо Валена таким, каким оно было в тот странный, неосторожный момент — что-то почти человеческое, проглядывающее сквозь маску божественности. Еще более тревожным было фантомное ощущение его пальцев на моей щеке — эта мимолетная нежность, которая выбивала из колеи больше, чем вся его расчетливая жестокость.
В темнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным, ритмичным капаньем воды. Оно создавало контрапункт моему поверхностному дыханию — дуэт страданий и упорства. Я сосредоточилась на этом звуке, используя его как якорь, когда боль грозила унести меня за пределы рассудка. Одна капля. Один вдох. Один удар сердца. Как прекрасна стала простота моего существования.