Не сломало.
После этого возвращались стражники; они осторожно и эффективно снимали меня с цепей, затем смывали кровь с кожи и одевали в чистую сорочку. Одежда никогда не переживала больше одного сеанса — Вален разрывал ее в начале каждой ночи, обнажая мою плоть перед холодным воздухом и своим голодным взглядом. Разрушение, казалось, доставляло ему удовольствие — маленький ритуал доминирования перед началом главного представления.
Сегодня ночью, решила я, все будет иначе.
Я поднялась с матраса, игнорируя протест мышц, которые привыкли к боли, но так с ней и не смирились. Ноги слегка дрожали, ослабленные скудным питанием и ночными травмами, наносимыми моему телу. И все же они держали меня, когда я вышла на середину камеры, прямо под железные кольца, на которых мне вскоре предстояло висеть.
С нарочитой медлительностью я потянулась к подолу сорочки. Ткань была грубой под пальцами, уже покрытая пятнами крови от ран, которые открылись во время моего беспокойного сна. Я стянула ее через голову одним плавным движением; воздух холодил только что обнаженную кожу.
Мурашки пробежали по телу, но я проигнорировала их, сосредоточившись на том, чтобы сложить одежду с педантичной тщательностью. Каждая складка была выверена, каждый загиб — точен. Этот маленький акт порядка в мире хаоса успокоил меня, напомнив, что выбор, как бы он ни был ограничен, все еще остается. Когда сорочка превратилась в идеальный квадрат, я положила ее в угол камеры, подальше от того места, где кровь будет капать на камень.
Я стояла обнаженная в центре своей камеры; руки опущены по швам, спина прямая, несмотря на раны, которые тянуло при каждом движении. Мое тело теперь было картой одержимости Валена: тонкие белые линии от более старых сеансов перекрывались более розовыми, свежими шрамами — сетью преднамеренно нанесенных страданий. Некоторые узоры скользили по ребрам, как изогнутый шрифт, другие образовывали геометрические фигуры на животе и бедрах. Моей спине досталось больше всего — перекрещивающиеся рубцы от первого знакомства с кнутом, перекрытые более точными порезами, появившимися позже.
Я ждала, наблюдая, как свет угасает в камере по мере того, как сумерки сгущаются в настоящую темноту. Факелы в коридоре отбрасывали длинные, мерцающие тени сквозь решетку, превращая каменные стены в холст для беспокойных, меняющихся фигур. Время, казалось, замедлилось; каждый миг был натянут от предвкушения.
Когда я услышала их шаги, я не пошевелилась. Три пары сапог, три знакомые походки, приближающиеся к моей камере. Звякнули ключи, металл скрежетнул о металл, и вот они здесь — три силуэта в обрамлении света факелов.
Самый старший вошел первым; его хромота сегодня была заметнее, чем вчера. Он резко остановился, увидев меня; удивление прорвалось сквозь его профессиональную отстраненность. Средний стражник врезался в него сзади, издав тихое кряхтение, когда оперся о дверной косяк, чтобы не упасть. Младший вошел последним; его глаза расширились, прежде чем он быстро отвел взгляд в пол.
— Принцесса, — неуверенно, почти вопросительно произнес старший.
Я не ответила; мой взгляд был устремлен в какую-то точку за их плечами.
Младший стражник шагнул вперед, забирая мою сложенную сорочку из угла. Он приближался осторожно, словно я была диким животным, которое могло испугаться.
— Вам стоит это надеть, — тихо сказал он, протягивая мне одежду. — Мы заменим ее потом.
Я лишь раз покачала головой — простой, непреклонный отказ.
Их дискомфорт был ощутим; материальная сущность, заполнившая маленькую камеру, как дым. Они переглянулись; между ними прошел безмолвный разговор. Старший коротко кивнул; в опущенных плечах читалась покорность судьбе.
— Король скоро будет, — сказал он тщательно нейтральным голосом. — У нас приказ.
Они двигались с неохотой, вставая по обе стороны от меня. Средний стражник достал кандалы, в то время как старший придержал мою правую руку. Младший остался позади, все еще держа мою сложенную сорочку; на его лице была написана нерешительность.
— Вы в этом уверены? — спросил он; из-за его все еще не зажившего носа слова звучали глухо и странно.
Впервые за несколько дней я посмотрела ему прямо в глаза. Непоколебимая твердость моего взгляда была достаточным ответом.
Они работали эффективно, несмотря на свой дискомфорт, закрепляя кандалы на моих запястьях с осторожностью, чтобы не раздражать воспаленную кожу под ними. Цепи загремели, когда их натянули, приподнимая меня так, что я встала на цыпочки, а руки вытянулись над головой в этой теперь уже знакомой позе уязвимости.