Они завершили свою задачу без дальнейших комментариев, проверив, надежно ли закреплены путы, но не настолько туго, чтобы перекрыть кровообращение. Младший бросил на меня последний, встревоженный взгляд, прежде чем последовать за своими товарищами в коридор, оставив дверь камеры открытой, как и всегда.
Снова оставшись одна, я висела в воздухе между полом и потолком, открытая дыханию подземелья. Боль разливалась по плечам — знакомый огонь, ставший фоном моего существования. Грудь казалась тяжелой, стянутой вверх из-за положения рук, соски затвердели от холода. Старые шрамы на торсе отливали серебром в свете факелов, в то время как новые сохраняли свой злой красный оттенок — свидетельство недавнего внимания Валена.
Я сосредоточилась на дыхании: медленные, обдуманные вдохи, за которыми следовали размеренные выдохи. Каждый вдох расширял ребра, натягивая порезы, украшавшие их — минорная симфония боли, помогавшая мне зацепиться за настоящий момент. Эта сосредоточенность понадобится мне, когда придет Вален, когда он обнаружит, что я лишила его ритуала моего обнажения. Этот маленький бунт был опасен, я знала. Он мог подтолкнуть его к большей жестокости, мог заставить его выйти за те осторожные рамки, которые он сам установил.
И все же этот бунт был моим. Мой выбор, мое неповиновение, мое безмолвное заявление о том, что что-то внутри меня осталось несломленным, несмотря на все его усилия.
Время тянулось мучительно медленно. Кровь постепенно отхлынула от поднятых рук, оставив в них покалывание и онемение. Икры дрожали от усилий удержать шаткое равновесие на подушечках пальцев. Тем не менее, я держала голову высоко поднятой; глаза были прикованы к открытому дверному проему в ожидании.
Когда я наконец услышала его приближение, сердце предало меня учащенным биением. Его шаги были безошибочно узнаваемы: преднамеренные, размеренные, походка того, кто никогда не ставил под сомнение свое право занимать любое пространство, в которое входил. Звук становился громче, эхом отражаясь от каменных стен, пока не показалось, что он исходит отовсюду сразу, окружая меня, как давление перед грозой.
А затем он появился: его высокая фигура заполнила дверной проем, сама тьма во плоти. На один удар сердца, два, три он оставался совершенно неподвижным; выражение его лица скрывалось в тени, пока он осмысливал представшее перед ним зрелище: мое обнаженное тело, подвешенное на цепях, и никакой сорочки, которую можно было бы разорвать в клочья, знаменуя начало нашего ночного ритуала.
Его силуэт пришел в движение: один медленный шаг в мою камеру. Свет факела выхватил его лицо, когда он вошел, осветив черты, которые оставались пугающе прекрасными, несмотря на жестокость, которую, как я знала, они могли скрывать. Его глаза были самыми темными из всех, что я когда-либо видела: зрачки расширились так, что оставалось видно лишь тонкое кольцо радужки.
— Что ж, — произнес Вален; его голос был мягким, как падающий пепел, — это неожиданно.
Расцветающая агония
Вален шагнул дальше в мою камеру; свет факела отбрасывал тень на половину его лица, пока он оценивал мою обнаженную фигуру размеренным взглядом.
В отличие от предыдущих ночей, удивление прорвалось сквозь его тщательно выстроенную маску — легкое расширение глаз, минутная заминка в дыхании. Я нарушила наш ритуал, украла его первый акт доминирования, и на одно короткое, приносящее удовлетворение мгновение преимущество было на моей стороне.
Но любая власть, которую я у него крала, всегда казалась мимолетной — дрожащим пламенем, которое никогда не оставалось со мной надолго.
— Это… интересный выбор, — сказал он, обходя меня с нарочитой медлительностью. Каждый шаг казался выверенным — ровный ритм хищника, готовящегося к прыжку. — Должен признаться, мне стало весьма нравиться разворачивать тебя самому.
Он остановился позади меня, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать неестественный жар, исходящий от его тела. В отличие от сырого холода подземелья, Вален горел, словно под его кожей текла не кровь, а расплавленная порода.
Может быть, так оно и было.
— Ты сочла разумным отказать мне в этом удовольствии? — спросил он; его голос упал до того интимного регистра, который он использовал, когда хотел выбить меня из колеи.
Его рука появилась сбоку, зависнув прямо над моей кожей, не касаясь ее. Я приготовилась к боли, к острому жалу пореза или более глубокому ожогу от его силы, текущей сквозь меня. Вместо этого его пальцы коснулись меня с такой неожиданной нежностью, что у меня почти вырвался вздох. Он очертил изгиб моей талии; прикосновение было невесомым, почти благоговейным.